Виктор и ненаписанное

Так вы интересуетесь Виктором, да?

В целом, человек он был неплохой, вот и папка с его личным делом. Листов в ней не так много, а могло быть значительно больше, дай он ход своему таланту.

Что за талант? Литературный.

Да, Виктор писал и два раза в жизни даже называл себя писателем, и еще несколько раз говорил «пишу кое-что» и «пописываю иногда». Законченных произведений у него получилось мало, что-то около десяти, в основном, рассказы, написанные в юный «аффективный период» (название он сам придумал), когда семнадцатилетний Витя в течение двух месяцев не отходил от ноутбука, а все писал и писал. Увы, в деле нет даже названий этих рассказов, зато нам доподлинно известно все ненаписанное Виктором, так и не родившееся на литературный свет и не дошедшее ни до единого читателя. Будь он именитым писателем, какие-нибудь ценители или проныры-филологи отдали бы за такой список очень многое, поверьте, но в его, «обычном» случае, вы всего лишь второй интересующийся.  

История в своем пыльном архивном виде точно не знает никаких сослагательных наклонений – поэтому, берите и читайте, но только негромко или про себя.

А я за кофе. Вам взять? С сахаром? Да, да, начинайте отсюда.

 

Бересьев В.И. Очерк. Ненаписанное. Составлен 22/1, код: 044 35-11. Допуск – 00.

 

Первое задуманное, но так и не написанное Виктором произведение должно было стать вольным продолжением подростковой фэнтезийной трилогии «Разбитые троны» австралийца Гарри Фальсона, в то время еще малоизвестной в тени вечного эпоса Профессора и приключений волшебных мальчиков. Вите было двенадцать, и он, находясь под впечатлением от только что прочитанного, хотел придумать, как сложилась судьба незаконнорожденного принца-изгнанника Эцио после последней битвы с Красностяжным. Даже на уроках, бывало, мечтал и рисовал прямо в тетрадках карту Островов-Близнецов, пунктиром прокладывая будущему герою полный испытаний маршрут: вот земли кочевников-молгаров, дальше очень опасный переход по Горам криков, а здесь рукой подать и до столицы, где на Мраморный трон взошел дряхлый дядя Эцио, которому продажные советники нашептывают злое и опасное…

Помешали родители, которым классная руководительница Тамара Николаевна сообщила, что «по двум предметам ребенок скатился на тройки». От компьютера и телевизора мальчика отлучили «пока не исправишь оценки», мечта о «Разбитых тронах» как-то затерлась и забылась в суете и нудной зубрежке.

 

В пятнадцать с Виктором случилась первая большая любовь – девушка Тома из параллельного класса «Г». Будь его жизнь романом, Тома бы стала в нем одной из самых важных и ярких глав, для работы над которой понадобились бы совместные усилия нескольких серьезных писателей (они наверняка оказались бы очень разными и постоянно тянули бы одеяло повествования на себя). Да, и до этого у юноши были симпатии, легко приходившие и уходившие, как ОРЗ или досада от пропажи какой-нибудь мелочи; на сей же раз речь шла о сильном чувстве, пусть юном и в чем-то незрелом, но жгущим душу и путавшем карты разуму  – от такого начинают писать стихи, рисовать имя возлюбленного на стенах, курить в скверах, заботиться о ближнем, подбирать котят и щенят на улице, хотеть сделать татуировку или отслужить в Иностранном легионе.

Тома не выходила из Витиной головы, посещала сны, стала лейтмотивом грез.

Он видел ее на переменах и в столовой, бледнел и краснел, проходя рядом; у него потели ладони, и появлялся в горле ком. Почти целый учебный год потребовался ему, чтобы через работу в школьном журналистском кружке стать ей надежным полуприятелем-полудругом (у Томы имелась четкая иерархия, дружеский «табель о рангах») и получить моральное право на то, чтобы звать ее гулять. Соглашалась она очень нечасто, ссылаясь на постоянный цейтнот, но занята она была и вправду, серьезно занимаясь учебой, французским и танцами (вдобавок в каникулы она часто уезжала в какие-нибудь волонтерские или научные лагеря за границу). Для нее Виктор был смышленым воспитанным парнем, с которым здорово обсудить сериал или книжку, которому можно пожаловаться на самодурство старшей сестры и несправедливость химички, занизившей оценку за контрольную, но… как лицо противоположного пола он совсем ее не привлекал. Лучшие Томины подружки посмеивались над его «безвредностью» и «никчемностью», зная, что у него не хватит духу ни на что большее, кроме как выпросить совместную прогулку или, страшно смущаясь, подарить бесполезную книжку. Зато они преклонялись перед ее бывшим, тестостероновым самбистом Колей, не способным отличить Францию от фотосинтеза и каким-то Женей, с которым Тома один раз танцевала на вечеринке и который, по их разумению, ей «идеально подходит».

Одним тихим летним вечером Витя собрался с силами и, краснея, с запинками, признался в своих чувствах, на что получил вежливый и твердый «от-ворот-поворот». Точка.

За этот период он написал в школьную газету всего три заметки и одну статью, про День Благодарения в США. Свой философский очерк «Подросток и компьютерные игры: скрытая опасность?», тоже предназначавшийся газете, он дописал почти до конца, но, расстроившись из-за Томиного отказа, удалил с жесткого диска, сочтя бесполезным себя и все собой созданное. Учительнице обществознания Надежде Валентиновне было жаль. Самому Вите тоже, но уже позже, когда образ Томы растерял волшебный ореол, и все неотвратимо вернулось на  круги своя, в рутину.   

 

Десятый класс пролетел без потрясений и приключений, из редакции Виктор ушел под нажимом отца, сказавшего, что «нужно готовиться к Поступлению, а не заниматься писаниной». Да, именно к Поступлению, с большой буквы, поскольку жизнь, в представлениях Витиного родителя, строго делилась на давно известные и друг за дружкой идущие этапы, как то: Детсад, Школа, Поступление, Вуз, Устроиться На Работу, Завести Семью, Купить Квартиру и Машину. Раньше в этом достойном ряду также имелась Армия, которую отец считал кузницей настоящих мужиков, но, в известном смысле, он не хотел сыну зла, поэтому, после того, как сосед снизу приехал со службы калекой, Армию больше не упоминал.

Скажем прямо – ни к каким поступлениям (и тем, более, к Поступлению) Витя специально не готовился. Ему легко давались гуманитарные предметы, и корпеть над нелюбимой математикой и физикой он не думал, вытягивая их на слабые «четверки». Всю старшую школу целыми днями читал, поскольку в руки к нему попала почти вся библиотека двоюродного брата, решившего убежать от дыма Отечества в Мексику – всего 47 книг, преимущественно фантастических. Весь список «братского наследства» до нас не дошел, известно лишь то, что среди него фигурировали творения Брэдберри, Бельтея, Симмонса, Карда, Таксона, что-то из Стругацких и раннего Мугавы, а также пара потертых графических романов.

Именно такое «регулярное литературное питание» породило первый и последний всплеск творческой активности Виктора с законченными произведениями в качестве результата - семью или двенадцатью (точных данных нет, можем только предполагать) рассказами. Этот период, когда мозг пачками выдавал идеи, а пальцы летали по клавиатуре, Витя потом назвал «аффективным», признав себя только объевшимся чужими плодами плагиатором. Человека, который сказал бы ему, что почти все (и даже некоторые гении) начинали с подражания учителям, рядом не оказалось.

Но стыд за «щенячью прозу» всплывет позже, а в моменты ее создания Виктор переживал состояние, сравнимое с эйфорией. «Я могу писать! И уже пишу, в семнадцать лет!» - думал он и действительно писал, без колебаний и сомнений. Во многом это состояние было лучше, чем давняя радость от бессмысленных гуляний с мнившей себя королевой Томой, отшившей его очень вежливо, но явно считавшей его птицей не своего полета, безвредным простачком из «низшей лиги».

Ему было плевать на том, лен и ксюш, на мнение застрявших в совке родителей – он творил и всерьез представлял себе, как лет через десять будет подписывать свои книги  легионам поклонников, давать интервью, ярко и с выдумкой высказываться на пресс-конференциях, конвентах и круглых столах.

Однако все проходит и период безудержного Витиного творчества, замечательного или же ни на что не годного, прошел тоже . Экзамены, последний звонок, выпускной – все случилось по расписанию. Ну и поступление, конечно, не ставшее, правда, Поступлением, поскольку вместо престижного журфака пришлось идти на второразрядный исторический педагогического института.

 

Учился Витя средне, без огонька, работал в забегаловке. На третьем курсе переехал из общаги в освободившуюся после смерти дедушки квартиру, почти на окраине. За «щенячью прозу», как-то случайно обнаруженную и частично перечитанную, ему было разве что стыдно.

 

Повесть «Незримые сверстники» Виктор не написал из-за второй своей несчастной любви – на сей раз к журналистке Олесе. Олеся ходила по модным городским местам и событиям, а потом сообщала об этом в две газеты и на сайт, иногда еще брала интервью у каких-нибудь актуальных и фотогеничных людей. Одевалась она одновременно модно и немножко неряшливо, а милое, но не очень примечательное личико украшала очень стильными очками и яркой помадой. Виктор познакомился с ней на книжной ярмарке, у стойки с политическим и поэтическим самиздатом, потом писал ей в соцсетях, кидал что-то более-менее удачное из «аффективного периода» (к этой категории он относил два-три рассказа) и даже добился двух свиданий. Влюблен он был сильно и рад этим свиданиям был очень, но Олеся предсказуемо оказалась человеком не его круга, не его ценностей, увлечений и уж совсем не его мироощущения – потому для нее Виктор стал приятным знакомым для «кофе попить», но никак не больше. В середине второго свидания он это окончательно понял и совсем расклеился, забросив едва начатую повесть, которая задумывалась как социально-острое и неудобное чтение. Неглупый замысел запнулся о неприятный и болезненный, но далеко не фатальный эпизод жизни.

 

Страдая, Виктор написал в блокноте несколько стихотворений, часть их посвятил Олесе, а после блокнот потерял. А так, вообще-то, он собирался его сжечь.

 

В двадцать один год Виктор закурил и, как-то, куря на кухне под тихо разговаривающее радио и бульканье закипающего супа, решил создать рассказ «Сто сорок две сигареты в апреле» про повзрослевшего человека, одной прекрасной весной изжившего все иллюзии дурацкой юности. Написал семь страниц, перечитал и решил, что получилась ерунда. На следующий день вдруг подумал снова обратиться к фантастике и сочинить что-нибудь о космосе, но эти планы нарушило внезапное приглашение на пьянку.

 

На пьянке, состоявшейся в общежитии аспирантов философского факультета, Витя познакомился с Катей. Как и почему между молодыми людьми образовалась симпатия неизвестно, градус их чувств был невысок, но стабилен, и, они, возможно, из желания преодолеть тяготившее обоих одиночество, сошлись. Через полгода отношений съехались, а через восемь месяцев Катя забеременела.

Делать было нечего, и, Виктор в полном соответствии с некогда отвратительной ему «этапистской» теорией отца, сочетался с Катей узами брака, войдя в царство кредита, ипотеки и еженедельных походов в супермаркет. За тридцать девять лет семейной жизни, кончившейся разводом, он не написал не строчки, хотя иногда почитывал. Их дети не читали вообще, но как-то закончили школы и даже поступили в неясные учреждения под вывесками «институтов» - в то время корочками о высшем образовании щеголяли все, включая тех, кому в более разумную эпоху едва светил бы и школьный аттестат.

 

Однажды, лет в сорок девять, Виктор прочел в газете, что в крупном книжном магазине состоится автограф-сессия знаменитого романиста… Тут его брови поползли вверх, так как романистом оказался его одногруппник Максим Владимиров, в годы студенчества не проявлявший никаких склонностей к литературному ремеслу. На автограф-сессию Виктор не пошел, а почему – объяснить не мог. Домашние говорили ему, что он сам не свой, но мужчина отмахивался и уходил на балкон, выкурить сигарету и посмотреть на мир, многие события в котором случались, казалось, без всяких на то предпосылок.

 

Уже в старости, на пенсии, к Виктору, оставшемуся в квартирке одному, неожиданно вернулась «одержимость словом» и ясным осенним днем он вдруг начал писать серьезный, задуманный длинным, роман с рабочим названием «Дороги», почему-то посвященный судьбе никогда не существовавшего писателя-фантаста.

 

Здесь мы приведем маленький отрывок из второй главы:

 

« - Я до сих пор не понимаю, что вы в нем нашли и почему так упорно продвигаете, зачем издаете! Разве вы, такой начитанный, еще не поняли, что Солонцов – не писатель? Он – ксерокс, автомат для копирования! Ни одной свежей мысли, ни одного по-настоящему своего приема, посыла, идеи! Он же только жрет, то, что пишут другие, а потом жует и выдает под видом собственного, слегка изменяя. Не умеет ничего,  кроме как подражать!.. Как это можно не заметить? «Лунка» - это почти полная копия таксоновских «Дней», «Тень врат» - жалкий апокриф последнего романа Рейнольдса, а эти пошлые «Особенности» - винегрет из вампирских книжек десятых и этой извращенки Ле Бузье!  Почему вы такой слепец, ну почему?.. А критики? О них я даже говорить не буду – такое впечатление, будто он лично вылизал пятки каждому или устроил всех их детей в МГУ!

Васильев побледнел и тяжко вздохнул, а потом потянулся за стаканом с водой. В глубине души ему было стыдно до тошноты, он знал, что Носов говорит правду, а к правде его желудок не привык»

 

И еще один, из главы, номер которой нам неизвестен:

 

«Злая шутка мироздания в том, что именно в тех, кого мы считали посредственностями и серостью, живущей одномерным бытом, именно в них содержалось внутреннее богатство, замечательный дух, который мы не увидели, не прочувствовали. Читая рукопись, Олег понял, что к таким и принадлежал Аркадий, но вернуть его, конечно, было нельзя.

Зато можно было опубликовать рукопись»

 

Может быть, этой книгой Виктор отомстил бы всем, кто когда-либо причинял ему боль или несправедливость. Проехался бы по отцу и начальникам, забывшим про него приятелям и отвергнувшим возлюбленным, злобно высмеял ушедшую от него нелюбимую «серую мышь» Катю, нарисовал бы отталкивающие портреты «сгнившего поколения» своих неблагодарных отпрысков-потребителей – мы не знаем. История письменного слова тоже бедна на сослагательное наклонение.

Может, на свет появилась бы умная и глубокая история пожившего и подошедшего к берегу океана мудрости человека.

Может, роман счел ненужным сам Господь.

Возможно, спутал карты «князь мира сего». 

 

Мы не знаем.

 

Где-то после Рождества, закончив восьмую главу романа, Виктор подумал о своей бесцветной старости, скоротечности и несуразности жизни, о том, что он может со дня на день с этой жизнью расстаться. «Пора писать завещание» - сказал он себе и, перекусив хлебцем с маслом (к поздним годам аппетит его почти покинул), сел за древний компьютер и начал вспоминать, обладает ли ценным имуществом.

 

Завещание он тоже не закончил. Покурил, покашлял, выплюнул в раковину мокроту и лег спать с мыслью «допишу завтра, утро вечера мудреней». А около пяти часов, не просыпаясь, покинул этот враждебный всякому творчеству мир. 

 

Екатеринбург

Виктор и ненаписанное

Рассказ посвящается тем, кто может писать, но не всегда делает это. Так копится ненаписанное, к сожалению или к счастью.
Просмотров 10
Рейтинг автора 1.703 ?
Оценка 100
Оценили 2
Комментарии
Чтобы комментировать, нужно войти.
Александр Костарев удивительно, я однажды точно такой же рассказ не написал!
1 декабря 2016, в 20:41
Ещё...
v3.02