Ричард Мериман. Последний долгий разговор с одинокой девушкой

 

Если количество присутствия на обложках журналов свидетельствует о популярности и славе, то при жизни Мэрилин Монро слава не слишком щедрой рукой ее одаривала. Однако, как мы можем видеть, это постфактум с лихвой компенсировалось после ее смерти. На обложках знакового журнала “LIFE” за период с 1952 по 1962 гг. Мэрилин появилась шесть раз, что, к примеру, более чем в два раза меньше Лиз Тейлор. Седьмая обложка “LIFE” с портретом Мэрилин затмила и Лиз, и, наверное, всё, что публиковалось до того, – может быть, оттого, что была посмертной.

7 апреля 1952 года журнал “LIFE” выходит с изображением новой звезды на обложке, портретом Мэрилин Монро работы фотографа Филиппа Хальсмана. 25 мая 1953 года Мэрилин и ее партнерша по фильму «Джентльмены предпочитают блондинок» Джейн Рассел рекламируют их совместную картину. Номер от 20 апреля 1959 года с энергичным портретом Мэрилин, выполненным Ричардом Аведоном, рассказывает о новом фильме Монро «Некоторые любят погорячее» («В джазе только девушки»). Выпуск журнала от 9 ноября 1959 года украсила фотография Мэрилин из авангардной серии Филиппа Хальсмана, которую условно можно было бы назвать «прыжкология»: фотограф просил своих моделей – знаменитых актрис, режиссеров, политиков, ученых и даже венценосных особ… подпрыгнуть во время съемки. По мнению Хальсмана, во время прыжка человек становится самим собой, открытым и незащищенным, а поза, в которой он застывает в воздухе, пойманный объективом фотокамеры, много расскажет об истинном характере фотографируемого. Мэрилин прыгала для Хальсмана несколько раз, в разных нарядах, но неизменно с согнутыми в коленях ногами, прижатыми к ягодицам, и вытянутыми по швам руками, крепко сжатыми в кулаки.  

15 августа 1960 года Мэрилин и Ив Монтан на первой странице “LIFE” анонсируют фильм «Давай займемся любовью». 22 июня 1962 года издание увидело свет с Мэрилин на обложке, специально для которой актриса пригласила на съемочную площадку своего последнего фильма “Something’s Got to Give” двух фотографов – Уильяма Вудфилда и Лоуренса Шиллера, чтобы те имели возможность запечатлеть ее во время дублей провокационной сцены купания в бассейне.

3 августа 1962 года журнал “LIFE” публикует интервью Мэрилин, которое она дала журналисту Ричарду Мериману, текст сопровождают фотографии Аллана Гранта, подробно задокументировавшего этот процесс. Через два дня Мэрилин находят мертвой. 17 августа 1962 года “LIFE” посвящает свой выпуск памяти Мэрилин и снова дает материал Меримана с его комментариями, но это уже, по сути, не интервью, а рассказ об интервью под заголовком: “A Last Long Talk With A Lonely Girl”. В нем журналист делится своими подробными впечатлениями от общения с актрисой и пребывания в ее доме, как бы по крупицам тщательно подбирая то, что по понятным причинам «ссыпалось» с основного материала. Таким образом, интервью, данное Мериману, становится последним интервью Мэрилин Монро, а снимки Гранта – одной из последних ее фотосессий. На фотографиях мы видим, насколько эмоциональна была Мэрилин во время беседы, насколько непринужденно-свободна и элегантна. Она непрочь подурачиться и продемонстрировать свою безупречную физическую форму: на фото Гранта Мэрилин танцует, подтягивается на балке и изящно балансирует на роскошном зеленом креслице-«троне» (которое Мериман охарактеризовал как “nondescript”). Ее мимика не менее примечательна и полностью соответствует описанию интервьюера – на лице звезды чередой сменяют друг друга, кажется, все чувства, явственно обозначая диапазон от дурашливой веселости и хулиганского куража до задумчиво-минорной грусти и глубокой печали одиночества.

Мериман пишет, в частности, о факторе «понимания», который был принципиально существенен для Мэрилин. Думается, отсутствие понимания, тотальное непонимание остается проблемой и современного общения. Мы увидим, как тонко она реагировала даже на, что называется, «не комильфо» заданный вопрос. Есть здесь пассаж и про друзей, для которых актриса отвела тихое место душевного отдыха и уединения в своем доме, что так разительно диссонирует с финалом. Она глубоко переживает, что тень ее дурной славы ложится на ее детей, породнившихся с ней через ее замужества, и не видит, что подросток, тайком читающий непотребную статью о женщине, которую близко знает и с которой общается, менее всего достоин сочувствия. Она старалась оберегать их от самой себя, в то время как сама больше всех нуждалась в бережном отношении. Не зря Ричард Мериман, как и многие другие, испытывает потребность защищать ее.

Читая воспоминания людей, работавших с ней и общавшихся в то время, снова и снова поражаешься тому, насколько они были единодушны в своих впечатлениях, всегда разных по образности и, конечно, деталям, но сходящихся в одном: свет. Она излучала свет. Свет и праздник, когда одним разом вдруг задули все свечи на торте.

 

* * *

 

LIFE Magazine”, August 17, 1962

ПОСЛЕДНИЙ ДОЛГИЙ РАЗГОВОР С ОДИНОКОЙ ДЕВУШКОЙ

Ричард Мериман

 

 

Всего лишь за несколько недель до своей смерти Мэрилин Монро подробно рассказала ведущему редактору журнала “LIFE” Ричарду Мериману[1] о влиянии славы на ее жизнь. Ее рассказ был опубликован в номере от 3 августа. Здесь автор  вспоминает, какой была Мэрилин в беседе с ним.

 

Если Мэрилин Монро была рада вас видеть, ее «привет» будет звучать в вашем сознании всю вашу жизнь – сердечность в сбивчивом выдохе на ударном «…вет», ее доброжелательный глубокий взгляд, устремленный на тебя, и ее лицо, лучезарно освещенное чудесной девической улыбкой.

Впервые я все это испытал, когда, после двух дежурных встреч в Нью-Йорке, несколько недель тому назад пришел поздним вечером в Брентвуд, ее калифорнийский дом, с целью начать серию бесед, посвященных теме славы. Прогнозируя одно из знаменитых ожиданий Мэрилин[2], я уселся на мягкий ковер, устилающий пол гостиной, и принялся возиться с настройками своего записывающего магнитофона. Внезапно я осознал, что рядом со мной нарисовалась пара превосходных желтых брюк. Это была Мэрилин, тихонько наблюдавшая за мной с участливой полуулыбкой, очень прямая и грациозная, с хрупкими узкими плечами. Она показалась ниже ростом, чем я ее запомнил, и выглядела эффектно в свободно-облегающей блузке. Я поднялся, мы поздоровались, и она сказала: «Хотите мой магнитофон? Я его купила, чтобы проигрывать стихи моего друга».  

Прежде чем начать то, что было ни много ни мало шестичасовой беседой, она захотела показать мне свой дом, который самолично выбрала и купила. Описывая его ранее, ахала: «…и у него есть стены». Она отказала “LIFE” в возможности сделать любые его фотографии, объясняя: «Я не хочу, чтобы каждый видел в точности, где я живу, как выглядит мой диван или камин. Вам знакома книга «Всякий человек»[3]? Так вот, я хочу остаться только в фантазиях всякого человека».

Это был небольшой дом с тремя спальнями, построенный в мексиканском стиле, первый дом, который она когда-либо имела в своем полном владении. Она ликовала в нем. Специально поехав в Мексику, Мэрилин любовно выбирала в придорожных ларьках, магазинчиках и даже на фабриках те правильные вещи, которыми можно было его заполнить. Крупногабаритные предметы так и не доставлены до сих пор – и она уже никогда не увидит их распакованными. Пустив меня в комнаты, пустые и необжитые, как если бы кто-то обитал здесь только временно, она с обожанием описывала каждую кушетку, и стол, и кухонный буфет, где они будут стоять и чем они примечательны. Несколько изящных мексиканских вещиц – оловянный канделябр, складные табуреты, изобретательно вырезанные из цельного куска дерева, отделанный кожей кофейный столик, изразцы на стенах в кухне – демонстрировали ее импульсивный, очаровательный вкус. Отдельно от дома, соседствующего с двухместным гаражом, была большая комната, переделанная под апартаменты, которые будут, объясняла она, «местом для кого-нибудь из моих друзей, у которых какие-либо проблемы, ну, ты понимаешь, и, может быть, они захотят пожить здесь, где их никто не побеспокоит, до тех пор, пока их дела не наладятся».

Возвращаясь в дом, я обратил внимание на обилие цветов во дворе. Лицо Мэрилин просветлело и она сказала: «Не знаю почему, но я всегда умела что-нибудь вырастить». И продолжила: «Когда я была замужем за мистером Миллером[4], мы отмечали Ханукку[5], и я почувствовала, ну, что у нас должна быть елка. Но я не смогла воплотить эту идею в жизнь и срубить рождественскую елку».

В гостиной, расположившись на не поддающемся описанию кресле и диване, мы продолжили разговор – после того, как Мэрилин налила себе бокал шампанского. После каждого вопроса она задумчиво выдерживала паузу. «Я пытаюсь выразить суть, а не просто сотрясать воздух», - сказала она. Затем ровное дыхание и поток ее мыслей сбивались, и заикающиеся слова неслись, опережая друг друга[6]. Раз она сказала: «По существу, одно дело обладать славой, имея честное имя, и я это понимаю, и другое – удержать ее, когда что-то случается, как те события, которые произошли недавно[7]; со мной происходили разные вещи, внезапно… боже мой, то, что пытаются с тобой сделать, это трудно пережить – я молча беру себя в руки».

Ее модуляции голоса сменялись неожиданными переходами, и каждая эмоция, выраженная бурными жестами, была полна бравады. На ее лице вспыхивали гнев, печаль, напускная храбрость, нежность, сожаление, превосходный юмор и глубокая тоска. И всякая идея обычно резюмировалась потрясающим поворотом мысли и ее смехом, повышающимся до очаровательного всхлипывания. «Думаю, я всегда немного обладала чувством юмора», - сказала Мэрилин. «Полагаю, иногда люди как бы сомневаются: «она вообще понимает, что говорит?», и порой тебе в голову приходит неожиданная мысль о чем-либо, а ты не намеревался ясно ее выразить. Я имею в виду себя. Я не систематизирую свои мысли. Если сделаю это, многие вещи не будут работать. Потому я просто хотела бы быть, что называется, мыслящим человеком, а в остальном не заинтересована».

С этого момента я начал замечать, что Мэрилин ничего не делает наполовину. О миллионах своих поклонников она сказала: «Самое малое, что я могу, это дать им все самое лучшее, что они могут взять от меня. Какая польза от картины для следующих поколений, если все, что ты делаешь, – это заканчиваешь ее и рисуешь другую?». Я также мог заметить, как важно это было для нее – чувствовать, что человек, с которым она поговорила, «понял».

Понимание, вероятно, подразумевало, что ты будешь очень сочувствующим, во всем принимать ее сторону, распознавать оттенки ее смыслов и ценить все, что ценит она, особенно мелочи. Когда я продемонстрировал искренний энтузиазм в отношении ее дома, она сказала: «Славно. С каждым, кому нравится мой дом, я уверена, мы поладим».  

Однако меня не покидало стабильно тревожное чувство, что мой статус для нее ненадежен, что если я хоть на самую малость вырос безответственным, она могла в один прекрасный момент решить, что я, как и многие другие, которые, по ее мнению, разочаровали ее, не «понял». Как-то я употребил сленг и спросил ее, как она «заводится», чтобы сыграть сцену. И был немедленно царственно поставлен на место: «Я ничего не завожу. Я не трактор. Думаю, такая непочтительная форма скорее относится к нему».

Но я не мог бы почувствовать на себе ее нетерпимость. Ведь это все было так понятно, когда, например, она говорила о людях, пишущих про нее статьи и колонки в газетах: «Они снуют вокруг и расспрашивают в основном твоих врагов. Друзья всегда отвечают: “Давай проверим и посмотрим, верно ли это в отношении нее.”». Потом она задумчиво добавила: «Знаешь, большинство людей на самом деле не знают меня». В ее глазах стояла печаль, когда она описывала, как однажды застала своего пасынка Бобби Миллера прячущим журнал, содержащий грязную статью о ней, и как Джо ди Маджо-младший стал предметом насмешек в школе из-за нее.

«Прикинь, ха, ха, твоя мачеха Мэрилин Монро, ха, ха, ха. И прочая дрянь в таком духе». В ее голосе была тоска, когда она снова и снова возвращалась к теме «дети, и люди постарше, и простые работяги» как источнику тепла в ее жизни, как и к безобидным людям, которые вели себя с ней естественно и которых она могла встретить спонтанно. Я почувствовал стремление ее защищать, желание (возможно, своего рода причину нежности публики к Мэрилин) хранить ее от всякой скверны и обид.

Перед тем, как я ушел поздно ночью, Мэрилин попросила прислать ей расшифровку интервью. «Я часто просыпаюсь посреди ночи, - объяснила она, - и мне хочется иметь что-то, над чем можно поразмышлять».

Когда на следующий день я пришел на вторую встречу, она тотчас попросила отложить наш разговор. Она сказала, что измучена переговорами с компанией «ХХ век Фокс» по поводу возобновления фильма «Есть что отдать»[8]. Однако Мэрилин гостеприимно предложила мне выпить и мы поболтали. Она явно была расстроена. Но не наблюдалось и намека на мрачную безысходность. Она была наэлектризована от возмущения и начала гневно говорить о том, как студии обходятся со своими звездами. Потом умолкла, сказала, что ей нужно что-нибудь, что поможет преодолеть усталость, и взяла бокал шампанского. Я спросил ее, желала ли она когда-нибудь быть жестче. Она ответила: «Да – но я не думаю, что это очень женственно, быть сильной. Полагаю, что улажу все так, как могу».

Приход ее врача прервал нас. Мэрилин направилась на кухню, вернулась с маленькой ампулой и, показав ее мне, произнесла: «Кроме шуток, они заставляют меня пытаться оживать. Сейчас я вам это докажу». Затем она охотно выразила готовность продолжить беседу, и было около полуночи, когда Мэрилин вскочила и сообщила, что собирается кинуть кусок мяса на гриль. Вернувшись, она сказала, что нет ни мяса, ни вообще никакой еды. Перед моим уходом одной из последних ее фраз было: «Знаешь, будучи известным, ты можешь прочитать о себе, мнения о тебе еще кого-нибудь, но важно то, что ты сам о себе думаешь - для того, чтобы выжить и жить день за днем, что бы ни произошло».

В выходной плюс ко всему у Мэрилин по графику была фотосессия, так что я предложил нам позавтракать перед ее полуденной встречей. Она согласилась, и я прибыл в субботу в десять. Несколько раз позвонил в дверь. Нет ответа. Но через окно я сумел увидеть мужчину, сидящего на ее небольшой застекленной веранде и читающего журнал со скучающим терпеливым видом человека, который находится здесь уже довольно долго. Я подождал и звонил еще в течение десяти минут, а затем ушел на час. В 11 часов на мой звонок вышла экономка Мэрилин, миссис Мюррей, пригласившая меня подождать в гостевой комнате, отделенной крохотным коридором от спальни Мэрилин. В полдень миссис Мюррей отнесла ей поднос с завтраком. Спустя короткое время Мэрилин вышла и поздоровалась.

После я стал свидетелем увлекательного процесса подготовки Мэрилин к съемке, занявшего четыре часа. Терпеливый джентльмен оказался ее парикмахером мистером Кеннетом. В то время как он колдовал над ней и она сидела под сушилкой, я мог слышать бурный хохот. Потом она в бигудях совершила небольшой босоногий променад по дому, из комнаты в комнату, сделала пару звонков и проведала меня, узнать, удобно ли я устроился, всем поспешно занятая и ничего не делающая. Никакой ужасной хандры и прихорашиваний перед зеркалами, о которых я так много слышал. Она была исключительно жизнерадостной и абсолютно неорганизованной. Я не мог отделаться от ощущения, что то, что некоторые люди порицали как страх сцены, могло отчасти быть ее нескончаемым долгом перед временем. Необходимый алгоритм повседневной жизни был за гранью ее понимания; она всегда откладывала на потом и никогда не поспевала.

Наконец, она была почти готова и быстро зашла в комнату, где я сидел. Мэрилин надела высокие каблуки, оранжевые брюки, бюстгальтер и небрежно приложила оранжевую кофточку к груди. «В этом обмундировании я выгляжу как тыква?» - спросила она[9]. Выглядела она чудесно. «Вы зададите тон индустрии моды на десять лет вперед», - сказал я. Мои слова ей понравились, и она ответила: «Ты так думаешь? Славно!».

Через два дня я позвонил Мэрилин по поводу очередной встречи, чтобы обсудить окончательный вид ее интервью. Она сказала: «Приходи в любое время, ну, типа как на завтрак». В ее голосе была нотка, которую я был вынужден отметить – трогательное желание угодить. Я снова пришел в 10, и опять она спала до полудня. В конце-концов мы вместе уселись на крохотный диван. Мэрилин была босиком, в халате и еще не смыла вчерашнюю тушь с ресниц. Ее тонкие волосы в беспорядке взъерошились после сна. Но она дала мне понять, что я должен быть польщен. «Друзья, - говорила она, - принимают тебя такой, какая ты есть». По обыкновению лицо ее было очень бледным. Она держала расшифровку интервью высоко перед глазами и внимательно читала вслух, вслушиваясь в каждое предложение, чтобы быть уверенной, что оно прозвучало именно так, как она сказала.

Мэрилин оставила рукопись себе, и я возвратился за ней поздно вечером. На ступеньках дома она показала мне правки, которые внесла карандашом, все незначительные. Мэрилин попросила изъять замечание о неафишируемом снабжении деньгами нуждающихся лиц. А затем мы распрощались. Когда я отошел, она внезапно окликнула меня: «Эй, спасибо». Я обернулся посмотреть, она стояла очень спокойная и необыкновенно одинокая. Тогда я вспомнил ее реакцию ранее, когда спросил, много ли друзей позвонили ей, чтобы поддержать, когда ее уволила Фокс[10]. Последовала тишина, и, сидя очень прямо, глаза распахнутые и страдающие, она коротко ответила: «Нет».

 

/перевод с англ., вступление и примечания

 О. Шкарпеткиной/

Примечания:

 


[1] Ричард Мериман (Richard Sumner Meryman Jr., 1927 – 2015) – известный журналист, редактор и автор журнала “LIFE” (с 1949 по 1972 гг.), биограф и писатель. Его называют одним из первых, кто стал записывать интервью на пленку. Сферой интересов Меримана в “LIFE” были выдающиеся личности в повседневной жизни. Как биограф и соавтор работал с Элизабет Тейлор, Луи Армстронгом и др. над их книгами. 4 июля 1962 года Мериман берет интервью у Мэрилин в ее доме в Брентвуде (Лос-Анджелес), 9 июля относит ей копию рукописи их беседы. 14 июля Мэрилин возвращает ему рукопись, и в пятницу 3 августа статья выходит в журнале – фактически за день до гибели актрисы. Это 5-и полосное интервью было опубликовано как монолог Мэрилин Монро, без вопросов интервьюера, вследствие чего у читателя создавалось впечатление, что он слышит ее голос, быть может, вообще впервые. В следующем номере “LIFE” этот материал выходит в форме воспоминаний Меримана, как некролог. В 2007 году «последнее интервью» вошло в серию статей под названием «Великие интервью ХХ века», публикуемых газетой “The Guardian”. 5 февраля этого года Ричард Мериман скончался на 89-ом году жизни. Уверена, что теперь Мериман и Мэрилин с обоюдным удовольствием продолжают свою беседу.         

[2] Мэрилин была знаменита своими многочасовыми опозданиями и долгими сборами, поэтому все, кому приходилось с ней общаться, были морально готовы к тому, что им придется несколько часов, а то и полдня, провести в бездействии, ожидая ее, – далее Мериман об этом еще вспомнит.

[3] «Всякий человек» (“Somonynge of Everyman”, или «Everyman») - одна из наиболее известных английских пьес жанра «моралите», написанная неизвестным автором ориентировочно в конце XV века. Пьеса описывает последние часы жизни человека, его разговор со смертью и его последнее путешествие, очищающее душу и приготавливающее к переходу в иной мир. Упоминание Мэрилин этого произведения не только говорит о ее глубокой и профессиональной начитанности, но и трагическим предсказанием звучит в рамках ее «последнего интервью».

[4] Артур Миллер (1915 - 2005), известный американский драматург, третий муж ММ.

[5] Ханукка – традиционный иудейский праздник «очищения», длится восемь дней, в течение которых ежедневно зажигаются свечи. Вероятно, для Мэрилин он ассоциировался с католическим Рождеством.

[6] breathless words falling over breathless words. Известно, что Мэрилин заикалась, когда нервничала или волновалась, на уроках актерского мастерства она боролась с недугом и выработала свою манеру говорить на выдохе, что было воспринято, разумеется, как очередной признак сексуальности. Неуверенный тихий голос приобретал силу и особое очарование, только когда она пела.

[7] По-видимому, Мэрилин говорит о своем недавнем болезненном и несправедливом увольнении со студии «ХХ век Фокс».

[8] «Something’s Got to Give», последний незаконченный фильм ММ.

[9] В этом «тыквенном» ансамбле от дизайнера Эмилио Пуччи Мэрилин позировала фотографу Джорджу Баррису, выразительно смотрясь на фоне белой резной стены.

[10] XX век Фокс (20th Century Fox), известная голливудская кинокомпания, с которой сотрудничала ММ и которая снимала ее последний фильм. Актриса была уволена, со слов представителей компании, за систематические прогулы и огромные расходы бюджета, однако на самом деле большие боссы снова сделали Мэрилин «козлом отпущения» своих собственных грехов. 

Ричард Мериман. Последний долгий разговор с одинокой девушкой

Просмотров 200
Рейтинг автора 12.542 ?
Комментарии
Чтобы комментировать, нужно войти.
v3.02