Мэрилин Монро: «Слава может пройти, да и – прощай, ты у меня была»

к 90-летию со дня рождения

 

LIFE Magazine, August 3, 1962[1]

 

С тех самых пор, как она была отстранена от съемок фильма «Есть что отдать», Мэрилин Монро хранила почти презрительное молчание. Поскольку ее проблемы связаны с компанией «ХХ век Фокс», она только и сказала, что была слишком больна, чтобы работать – а не умышленно опаздывала и прогуливала съемки, в чем обвинил ее продюсер. Пока компания «ХХ век Фокс» и адвокаты актрисы вели переговоры по поводу возобновления ее работы над фильмом, Мэрилин была занята размышлениями о различных сторонах своей карьеры – о плюсах и минусах славы, дарованной ей почитателями, которые заплатили 200 млн. долларов за просмотр ее фильмов, о стимулах, побуждающих ее, об отзвуках детства, проведенного в приемных семьях, в ее нынешней жизни. Обо всем об этом она размышляет в уникальной и искренней серии бесед с ведущим редактором журнала LIFE Ричардом Мериманом. В то время как фотокамера сумела поймать теплоту и прелестную сущность ее личности, слова Мэрилин раскрыли ее собственный личный взгляд на «Мэрилин Монро».

 

«Иногда, надевая шарф, пальто, без макияжа, неприметной походкой я иду за покупками – или просто понаблюдать, как живут люди. Но там, понимаете ли, будут несколько подростков[2], хитрющие, и они воскликнут: «Эй, минуточку, я думаю, знаете это кто?». И потом они начнут хвостом ходить за мной. А я не возражаю. Я понимаю желание некоторых людей увидеть, что ты настоящая. Подростки, маленькие дети, их лица просветляются – они говорят «ух ты!» и им не терпится рассказать своим друзьям. И пожилые люди подходят и просят: «Подождите, пока я позову мою жену». Ты перевернула весь их день.

По утрам мусорщик, проходящий по 57-й улице, говорит мне, когда я выхожу на порог: «Мэрилин, привет! Как ты себя чувствуешь этим утром?» Это честь для меня, и я люблю их за это. Рабочих – я пойду мимо, а они засвистят. Поначалу они свистят, так как думают, что, ох, это девушка, блондинка, в отличной форме, а затем восклицают: «Господи, это Мэрилин Монро!». И это так… знаешь, порой это так мило: люди в курсе, кто ты, и всё такое, и чувствуют, что ты что-то для них значишь.

Я не понимаю толком почему, но каким-то образом ощущаю – они знают, что я подразумеваю лишь то, что делаю, так же, когда играю на сцене и когда лично вижу их и приветствую – что на самом деле я, произнося «здравствуй» или «как дела?», всегда имею в виду только это. В своих мечтах они представляют – ух ты, это может случиться со мной!

Но когда ты знаменит, ты как бы сталкиваешься с человеческой природой в чистом виде. Это будит зависть – слава будит. Люди, с которыми ты контактируешь, думают – эй, да кто она такая, что она о себе возомнила, эта Мэрилин Монро? Они считают, что слава дает им своего рода привилегии подойти к тебе и сказать что угодно, понимаешь, всё, что вздумается – и это не заденет твоих чувств, как если бы это случилось с твоей одеждой. Как-то здесь я подыскивала дом с целью покупки и остановилась на этом месте. Вышел мужчина, он был очень любезен, очень радушен, и сказал: «О, подождите, я хочу познакомить Вас с моей женой». Ну, она появилась и произнесла: «Не будете ли Вы так любезны покинуть помещение?».

Ты постоянно сталкиваешься с человеческой безответственностью. Возьмем некоторых актеров или режиссеров. Обычно они не говорят этого мне, они сообщают газетам, потому что тут игра помасштабнее. Знаешь, если они просто выскажут оскорбления мне в лицо, это не заварит достаточно большую кашу, потому что всё, что я должна сделать, – сказать им: «Увидимся… никогда!». Но если это газеты, они разнесут всё по обе стороны и на весь мир. Я не понимаю, почему люди не могут быть хоть немного великодушнее друг к другу. Мне неприятно это говорить, но, боюсь, в этом бизнесе много зависти. Единственное, что я могу сделать, – остановиться и сказать себе: «Я в порядке, чего не могу с такой же уверенностью сказать про них!».

К примеру, вы читали, что некий актер однажды сказал обо мне, что целовать меня было как целовать Гитлера?[3] Что ж, я полагаю, это его проблема. Если я должна играть интимно-любовные сцены с кем-то, кто действительно испытывает ко мне эти чувства, тогда мое воображение может перейти в игру. Другими словами, придя от него, включенное моим воображением. А этот там никогда и не был.

Что касается славы, такая вещь: будь люди великими или обыкновенными, большинству из них ты не внушаешь страх! Они не чувствуют, что должны быть агрессивными, они не чувствуют, что должны оскорблять тебя. Ты можешь познакомиться с Карлом Сэндбергом[4], и он будет весьма рад познакомиться с тобой. Он хочет узнать о тебе, и ты хочешь узнать о нем. Никогда ни в чем он не разочаровал меня. Или еще можешь пообщаться с работягами, которые жаждут знать, каково это. Ты пытаешься им объяснить. Я не люблю разрушать их иллюзии и говорить, что иногда это почти невыносимо. Они так смотрят на тебя, как на что-то далекое от их повседневной жизни. Полагаю, вы зовете это представлением, миром, в который хочется убежать, фантазией.

Порой все это делает тебя немного грустной, потому что ты бы хотел встретить кого-то того же круга, что и ты. Мило быть включенной в фантазии публики, но также хочется быть принятой ради себя самой.

Я не смотрю на себя как на продукт потребления, но многие, я уверена, смотрят. Включая, да уж, одну отдельную компанию, называть которую не будем[5]. Если я слыву придирающейся к чему-то или кому-то, думаю, я такая и есть. Только я стала думать, что у меня есть несколько замечательных друзей, и внезапно, ооох, началось! Они делают множество вещей – рассказывают о тебе прессе, своим друзьям, сочиняют небылицы, и, знаешь, это разочаровывает. Они те, которых ты не заинтересована видеть каждый день твоей жизни.

Разумеется, на самом деле все зависит от людей, но иногда меня приглашают на мероприятия, чтобы своего рода оживлять обеденный стол – как музыканта, который сыграет на пианино после трапезы, и я знаю, что на самом деле ты не приглашена ради себя самой. Ты просто украшение.

 

Когда мне было пять – полагаю, тогда я начала хотеть быть актрисой – я любила играть. Мне не нравился мир вокруг, потому что он был жесток – но я любила играть в «домик», и это выглядело как если бы ты мог создать свое собственное закрытое пространство. Игра происходит за домом – ты можешь моделировать ситуации и притворяться, и даже если воображение других детей работало медленнее, ты могла сказать: «Эй, как насчет того, чтобы ты стал тем-то и тем-то, а я стану тем-то и тем-то – это будет весело?». И они бы ответили: «О, да», и затем я бы сказала: «Тогда то будет лошадкой, а это станет…» – это было игрой, дурачеством. Когда я узнала, что это называется актерством, я сказала: вот то, чем я хочу заниматься – возможность играть. Но потом ты вырос и узнал, что такое актерское мастерство, что для тебя оно труднодостижимо.

Некоторые из моих приемных семей отправляли меня в кинотеатр, чтобы выпроводить из дома, и там я сидела целый день до ночи – напротив огромного киноэкрана, маленький одинокий ребенок, и я любила это. Я любила здесь каждое движение и не пропускала ничего из происходящего – а там не было даже попкорна.

Когда мне исполнилось одиннадцать, целый мир, всегда закрытый для меня – я просто чувствовала, как будто была на отшибе этого мира, – вдруг распахнулся. Даже девочки не особо обращали на меня внимания, а если обращали, то только потому, что думали: «Хм, к ней стоит присмотреться!». У меня была долгая дорога до школы – две с половиной мили туда, две с половиной обратно[6] – это было истинное удовольствие. Каждый парень сигналил клаксоном – знаешь, люди ехали на работу, махали мне, понимаешь, и я махала им в ответ. Мир становился дружелюбным.

Все мальчишки-разносчики газет, когда доставляли газеты, ошивались там, где я жила, а я висела на ветвях деревьев и на мне было что-то типа спортивного свитера – в те дни я не знала истинной ценности спортивного свитера, – я пыталась ухватиться за ветку, но у меня не получалось, так как не позволял свитер. Но они приходили сюда со своими велосипедами, знаешь, я получала бесплатно газеты, и семье это нравилось; и все они ставили свои велосипеды в кружок возле дерева, а когда я висела, смотрели на меня, как на обезьянку, я полагаю. Я немного стеснялась спускаться вниз. Я спускалась на обочину, пинала ее и листья и болтала, но по большей части слушала.

А иногда мои семьи начинали беспокоиться, поскольку смеялась я так громко и так весело; полагаю, они думали, что это истерика. Всё было словно внезапная свобода, потому что я спрашивала ребят: «Могу я сейчас прокатиться на твоем велике?», а они отвечали: «Конечно». Потом я ехала с горки, смеясь ветру, каталась по кварталу, смеясь, и все они стояли кружком и ждали, пока я накатаюсь, но я обожала ветер. Он ласкал меня.

Однако то было палкой о двух концах. Когда мир распахнулся, я обнаружила, в то же время, что люди многое себе позволяют, как и то, что они могут быть не просто дружелюбными, а внезапно чересчур дружелюбными и ожидать слишком многого за очень малое.

Став старше, я направлялась к Китайскому театру Граумана и пыталась втиснуть свою стопу в цементные отпечатки[7]. Я говорила: «Ох, ох, вероятно, мои стопы слишком велики, они вылезают». У меня было забавное ощущение позже, когда я, в конце концов, погрузила свои стопы в этот сырой цемент. Я отчетливо поняла, что на самом деле это означает для меня – все возможно, почти.

Творческая сторона – вот то, что заставляло меня продолжать двигаться вперед, пытаться стать актрисой. Я испытываю удовольствие от игры, когда действительно получается. И, полагаю, я всегда обладала слишком большой фантазией, чтобы быть просто домохозяйкой. Да и, к тому же, мне надо что-то кушать. Я не настолько дура, чтобы забывать об этом. Мне не на кого было надеяться, кроме самой себя. Я всегда гордилась тем фактом, что всегда полагалась только на себя. И Лос-Анджелес, к тому же, был моим домом, поэтому, когда мне говорили: «Проваливай домой!», я отвечала: «Я уже дома».

Момент, когда я что-то вроде начала думать, что знаменита, случился, когда я везла кого-то в аэропорт, на обратном пути проезжала мимо кинотеатра и увидела свое имя в подсветке. Я тормознула машину на расстоянии, дальше по улице – приблизиться было бы чересчур, понимаешь – в совершенном удивлении. И произнесла: «Боже, это чья-то ошибка». Но оно там было, в огнях. И я уселась и сказала: «Значит, вот как это выглядит», все это было странно для меня, к тому же тогда в студии мне говорили: «Помни, ты не звезда». Да вот же я, в огнях!

На самом деле мысль, что я должна стать звездой или чем-то таким, пришла ко мне от журналистов – подчеркиваю, от журналистов, не от журналисток, – желающих взять у меня интервью и быть милыми и дружелюбными. Между прочим, этот контингент прессы, ну, мужчины-репортеры, если только у них не было личных тараканов на мой счет, всегда очень тепло и дружелюбно относились ко мне, говоря: «Знаете, вы единственная звезда», и я переспрашивала: «Звезда?», а они смотрели на меня, будто я чокнутая. Думаю, именно они своими действиями заставили меня осознать, что я знаменита.

Помню, когда я получила роль в фильме «Джентльмены предпочитают блондинок», Джейн Рассел – она была в нем брюнеткой, а я блондинкой – заработала 200.000 долларов за фильм, а я получила свои 500 долларов в неделю, но это было для меня, знаешь, немало. Она, кстати, отнеслась ко мне совершенно чудесно. Единственно – я не могла добиться отдельной гримерки. В итоге я сказала – да, я достигла уже определенного уровня – я сказала: «Слушай, в конце концов, ты блондинка, а фильм называется “Джентльмены предпочитают блондинок”!». Потому что до сих пор мне все еще твердили: «Помни, ты не звезда», и я сказала: «Что ж, кем бы я ни была, я все же блондинка!»

Я хотела бы подчеркнуть, что люди – если я все-таки звезда – люди сделали меня звездой, ни студия, ни кто-то конкретно, а зрители. Последовала реакция, на студию начали приходить письма поклонников; или когда я приезжала на премьеру, или когда экспоненты желали со мной встретиться. Я не знаю, что стало причиной. Когда они все бросались ко мне, я оборачивалась, чтобы посмотреть, кто это там, и восклицала: «О, Господи!». Я была напугана до смерти. У меня было ощущение, и иногда я все еще его испытываю, что порой я кого-то дурачу. Я не знаю, кого или что – быть может, саму себя.

 

Я всегда проживала даже незначительную сцену – даже если всё, что мне нужно было сделать в эпизоде, просто войти и произнести «привет», ведь люди заплатили деньги, чтобы на тебя посмотреть, и это мой долг – дать им самое лучшее, что они могут от меня получить. Иногда я думаю, когда приходится работать над сценами, требующими большой ответственности и глубины, что единственно хотела бы быть (да!) честной женщиной. Придя на студию, я мечтала встретить кого-то честного и сказать: «Вот такой я хотела бы стать. Вот моя цель в жизни». Но думаю, все актеры проходят через это. Мы не только хотим быть хорошими  – мы должны такими быть.

Знаешь, когда ведутся разговоры о нервозности – мой учитель, Ли Страсберг[8], когда я сказала ему: «Я не знаю, что со мной не так, но я немного нервничаю», ответил: «Когда перестанешь, бросай это дело, потому что нервозность показатель чувствительности».

Плюс ко всему, борьба с застенчивостью присутствует в каждом актере больше, чем кто-либо может представить. Внутри нас сидит цензор, который указывает, до какой степени действия мы доходим, как в детской игре. Полагаю, люди думают, что мы тут только и зарабатываем и, знаешь, все, что мы делаем – это просто что-то делаем. Но это настоящая борьба. Я одна из самых застенчивых людей в мире. Я действительно должна бороться.

Актер – не машина, сколько бы ни твердили обратное. Творчество начинается с человечности, а когда ты человек, ты чувствуешь, страдаешь – ты весел, мрачен, ты нервничаешь и т.п. Как и любому творческому человеку, мне бы хотелось немного больше самоконтроля, потому что бывает не по себе, когда режиссер приказывает: «Одна слеза, немедленно», чтобы вдруг вытекла одна слезинка. Но однажды вытекут две слезинки, потому что я подумаю: «Что он себе позволяет?»

Гёте сказал: «Талант развивается в уединении», знаешь ли. И это на самом деле так. Существует потребность в одиночестве, которую я не думаю, что большинство людей соотносит с актером. Почти всегда она сопровождается некими твоими личными тайнами, которые ты раскрываешь целому миру только в тот момент, когда играешь.

Но тебя постоянно все дергают. Все они хотели бы кусок тебя. Были бы рады отхватить от тебя кусок. Не думаю, что они это осознают, но это как «рррр делай это, рррр делай то». Ты же определенно хочешь остаться целым – в целости и сохранности и на своих двоих.

Думаю, когда ты знаменит, каждый твой недостаток преувеличивается. Эта индустрия должна бы вести себя как мать, чей ребенок только что выбежал на проезжую часть. Но вместо того чтобы сжать ребенка в объятиях, они начинают его бранить. Как будто ты не можешь подхватить простуду – как это ты посмел заболеть![9] Я имею в виду, что сотрудник может простудиться и остаться дома, насколько потребуется, позвонив, но как ты, актер, посмел подхватить простуду или вирус! Знаешь, никто так плохо себя не чувствует, как заболевший. Иногда я мечтаю, о даа, мечтаю, чтобы они были вынуждены сниматься в комедии с температурой и вирусной инфекцией. Я не принадлежу к актрисам, приходящим на съемочную площадку только ради того, чтобы быть дисциплинированными. Это не имеет ничего общего с искусством. Сама я хотела бы стать более дисциплинированной в своей работе. Но я здесь для того, чтобы сниматься, а не чтобы быть дисциплинированной для студии! В конце концов, я не в военном училище. Предполагается, что это творческое, а не производственное учреждение.

Чувствительность, что помогает мне играть, как видишь, также заставляет меня прибегать к ответным мерам. Подразумевается, что актер – хрупкий инструмент. Исаак Стерн[10] бережет свою скрипку. Что, если бы каждый попрыгал на его скрипке?

Если вы обратили внимание, в Голливуде, где вращаются миллионы и миллиарды долларов, нет приличных памятников и музеев – я не называю аллею отпечатков перед Китайским театром Граумана памятником: разумеется, в свое время это много значило для сентиментальной шумихи вокруг меня. Задумайтесь – никто ничего не оставляет после себя, они хапают, присваивают и сбегают – те, кто сделал миллиарды долларов, никогда не трудясь.

Знаешь, у большинства людей есть, да-да, реальные заморочки, и они не хотели бы, чтобы о них кто-то знал. Но одна из моих проблем на виду – я опаздываю. Полагаю, люди думают, что мои опоздания это своего рода демонстрация высокомерия, я же считаю, что это противоположность высокомерию. Я также ощущаю, что не участвую в этой великой американской гонке – знаешь, когда надо бежать, и бежать быстро, но не понятно, зачем. Главное то, что я по-настоящему хочу быть готовой, когда иду на съемку и должна хорошо сыграть, или когда-либо еще, выложиться на все сто.

Многие могут прийти вовремя и ничего не делать, как я погляжу, и, знаешь, все сядут в кружок и трепятся, болтают чепуху о повседневной жизни. Гейбл[11] сказал обо мне: «Когда она здесь, то она здесь. Она здесь вся! Она здесь, чтобы работать».

 

Для меня было большой честью приглашение выступить на Дне рождения Президента[12] в Мэдисон Сквер Гарден. Когда я вышла, чтобы спеть «С днем рождения», во всем зале воцарилась тишина – мне показалось, что создалось такое впечатление, словно я в одном нижнем белье или вроде того. Я подумала: «О Боже, что, если они не проронят ни звука?»

Такая тишина, идущая от публики, согревает меня. Это как объятие. А потом ты думаешь: «Господи, я спою эту песню как если бы это было последнее, что я смогу сделать». Для всех людей. Помню, что когда повернулась к микрофону, я подняла глаза наверх, на дальние ряды, и подумала: «Вот где бы я была – на самой галерке, под потолком, заплатив свои два доллара за вход».

Потом было что-то вроде приема. Я пришла со своим бывшим свекром, Исадором Миллером[13], и, наверное, что-то сделала неправильно, когда встретилась с Президентом. Вместо того чтобы поприветствовать его, я сказала: «Вот мой бывший свекор, Исадор Миллер». Он приехал сюда как иммигрант, и я подумала, что это могло бы стать одним из величайших событий в его жизни – ему около 75 или 80 лет, и я подумала, что это стало бы чем-то, о чем он мог рассказать своим внукам, и все такое. Я должна была бы произнести: «Здравствуйте, господин Президент», но я только что это спела, как вам хорошо известно. Полагаю, никто не обратил на это внимания.

 

Слава отягощена особой ношей, с которой я должна пребывать здесь и сейчас. Я не против того, чтобы нести бремя гламура и сексуальности. Но то, что их сопровождает, и есть ноша – как с тем мужчиной, который собирался показать меня своему окружению, а его жена заявила: «Вон из дому». Я считаю, что красота и женственность вечны и не могут быть надуманными, а гламур – хотя «фабриканты» так не думают – нельзя создать искусственно. Подлинное очарование основывается на женственности. Думаю, сексуальность тогда только привлекательна, когда она природная и спонтанная. Вот где многие упускают свои возможности. И вот еще что мне бы хотелось добавить на эту тему. Мы все рождены, слава Богу, сексуальными созданиями, но как жаль, что многие люди отвергают и разрушают этот дар природы. Искусство, подлинное искусство рождается от него – всё от него.

Я никогда толком не понимала этого выражения «секс-символ» – я всегда считала символами какие-то вещи! В том-то и проблема, что секс-символ становится вещью. А я ненавижу быть вещью. Но если мне суждено стать символом чего-то, то лучше я стану символом секса, чем чего-либо другого! Эти девушки, что пытаются быть мною – полагаю, студии их к этому подвигают, или они сами до этого додумываются. Но – эй, у них не выходит! – вы можете придумать множество хохм на эту тему – потому что они не в состоянии ни выйти на первый план, ни уйти в тень. Я имею в виду, существуют посередине.

Все мои приемные дети[14] несут бремя моей славы. Подчас они могут прочесть обо мне ужасные вещи, и я боюсь, как бы это их не ранило. Я говорю им – не скрывай ничего от меня. Будет лучше, если ты прямо спросишь меня, и я отвечу на все твои вопросы. Не бойся спрашивать что угодно. В конце концов, я через все прошла.

Я хочу, чтобы они имели представление о жизни, отличающейся от их жизни. К примеру, я им рассказывала, что работала за пять центов в месяц, мыла сто тарелок, и мои приемные дети восклицали: «Сто тарелок!», а я продолжала: «И не только мыла, но и отскребала и отчищала перед тем, как помыть. Я их мыла, ополаскивала и помещала в сушку, но, – говорила я, – слава Богу, мне не нужно было их вытирать». Дети отличаются от взрослых – знаешь, когда ты вырастаешь, ты можешь как бы «прокиснуть», испортиться, то есть так может случиться, но дети принимают тебя такой, какая ты есть.

Я им всегда говорю – не восхищайтесь кем-то только потому, что он взрослый или говорит определенные вещи, понаблюдайте за ним немного. Вероятно, это лучший совет, который я им дала. Просто понаблюдайте за человеком какое-то время, а затем составьте свое мнение о нем. То же самое я говорила им про себя: «Посмотрите, достойна ли я быть вашим другом. Решать вам, и вы поймете это через какое-то время».

 

Для меня слава, несомненно, всего лишь временное и неполное счастье – как для брошенного ребенка, а я выросла такой. Но слава это однозначно не то, что годится для ежедневного рациона, это не то, что приносит тебе удовлетворение. Она немного согревает, но это временное тепло. Она как икра, знаешь ли, – неплохо, когда у тебя есть икра, но не тогда, когда ты должен есть ее за каждой трапезой каждый день.

Я никогда не была счастлива, поэтому не существовало чего-то, что я когда-либо считала само собой разумеющимся. Быть может, знаешь, только замужество. Видишь ли, я росла не так, как обычный американский ребенок, потому что обыкновенный ребенок растет в ожидании, что будет счастливым – именно: успешным, счастливым, когда придет время. Тем не менее, благодаря славе я смогла встретить и выйти замуж за двух чудеснейших людей, когда-либо встреченных мною в наше время[15].

Не думаю, что люди ополчатся против меня, по крайней мере, не по своей воле[16]. Я люблю людей. «Публика» пугает меня, но людям я доверяю. Вероятно, они могут находиться под впечатлением от прессы или когда студия начинает распускать всевозможные слухи. Но мне кажется, что когда люди идут смотреть фильм, они оценивают самостоятельно. Мы, люди, странные создания и, несмотря ни на что, оставляем за собой право думать.

Однажды я решила, что со мной все кончено, что мне пришел конец. Когда г-на Миллера осудили за неуважение к Конгрессу[17], должностное лицо некой организации велело ему назвать имена, и я должна была повлиять, чтобы он назвал имена, в противном случае со мной всё будет кончено. Я ответила: «Я горжусь позицией своего мужа и всегда буду его поддерживать», и суд повел себя так же. «С Вами покончено, – сказали мне. – Больше о Вас никогда не услышат».

Возможно, покончив со всем, я бы испытала своего рода облегчение. Как когда ты бежишь я не знаю сколько ярдов, но после, на финишной прямой, выдыхаешь – ты сделал это! Однако ты никогда не добегаешь – нужно начинать все с самого начала. Но я верю, что ты всегда хорош настолько, насколько хорош твой потенциал.

Сейчас я живу моей работой и общением с несколькими людьми, на которых действительно могу рассчитывать. Слава пройдет – да и прощай, слава, ты у меня была. Если она уходит, то я всегда знала, что она непостоянна. Так что, во всяком случае, это то, что я испытала, но не то, чем я живу».

 

/перевод с англ. и комментарии

О. Шкарпеткиной[18]/

Примечания:


[1] Это интервью, взятое Ричардом Мериманом и сопровождаемое фотографиями Алана Гранта, опубликованное в виде монолога, стало последним интервью актрисы и последней прижизненной публикацией о ней. Воспоминания Р. Меримана об этой беседе под названием “A Last Long Talk With A Lonely Girl” вышли некрологом в следующем номере журнала «LIFE». Ознакомиться с переводом статьи можно здесь: http://geniusplace.ru/content/richard-meriman-posledniy-dolgiy-razgovor-s-odinokoy-devushkoy

[2] группа подростков-фанатов, возглавляемая Джеймсом Хэспилом и известная как «Шестерка Монро». Воспоминания Хэспила опубликованы, см. Хэспил Д. Мэрилин Монро: Между славой и одиночеством. [J. Haspiel. Marilyn: The Ultimate look at the legend. – 1991.] – М., Эксмо, 2012.

[3] Мэрилин деликатно не упоминает имени Тони Кёртиса, своего партнера по фильму «Некоторые любят погорячее» («В джазе только девушки»), которому и так досталась приличная порция критики за эту неосторожно брошенную фразу.

[4] Карл Сэндберг (1878 - 1967), выдающийся американский писатель шведского происхождения, с которым Мэрилин общалась последние годы своей жизни. Их искренние встречи запечатлены фотографами.

[5] «ХХ век Фокс».

[6] 1 миля = 1, 5 км. Дорога Мэрилин до школы занимала более трех с половиной километров в одну сторону.

[7] Китайский театр Граумана – памятное место в Голливуде, построен в 1927 году импресарио Сидом Грауманом. Здесь проходили почти все важные кинопремьеры. Перед театром располагается «аллея звезд»: знаменитости, достигшие популярности, оставляли в цементе отпечатки своих ладоней и ступней. Позже ММ также удостоилась этой чести, оставив свои оттиски, вместе с Джейн Рассел, после премьеры фильма «Джентльмены предпочитают блондинок».

[8] Ли Страсберг (1901 - 1982), режиссер, педагог и актер. Руководитель знаменитой Актерской студии, где проходили обучение многие известные голливудские актеры. В основе педагогического метода Страсберга лежало переосмысление системы Станиславского, он опирался на школу Михаила Чехова. Будучи одним из близких друзей ММ, Страсберг получил по завещанию актрисы большую часть ее наследства.

[9] Мэрилин описывает здесь ситуацию, ставшую одной из причин ее увольнения со студии «XX век Фокс», когда во время съемок ее последнего фильма «Something’s Got to Give» она действительно серьезно простудилась и была вынуждена пропускать съемки; несмотря на заверения врачей, студия ей не поверила и списала все на капризы и неустойчивую психику актрисы.

[10] Исаак Стерн (1920 – 2001), американский скрипач, один из крупнейших и всемирно известных академических музыкантов XX века.

[11] Кларк Гейбл (1901 - 1960), легендарный актер, «король Голливуда», партнер ММ по фильму «Неприкаянные», ставшему его последним фильмом: через несколько дней после завершения съемок он умер от сердечного приступа. ММ, обожавшая Гейбла, который по-отечески к ней относился, глубоко переживала его смерть, тем более что пресса обвинила актрису в том, что она своим неустойчивым поведением на съемках спровоцировала случившееся.

[12] Джона Кеннеди.

[13] отец мужа ММ, Артура Миллера. ММ нежно любила своего свекра, поддерживая отношения с ним даже после развода, о чем свидетельствует не только то, что она пригласила его в качестве своего спутника на столь важный прием. Ниже ММ дает трогательное объяснение своему приглашению.

[14] дети мужей ММ от предыдущих браков. Но, думается, сюда могут быть включены и дети друзей Мэрилин, например, сын Милтона Грина Джошуа или дочь Ли Страсберга Сьюзен, с которыми Мэрилин также тесно и дружески общалась. Ее любовь к детям хорошо известна.

[15] выдающегося бейсболиста Джо ди Маджо и выдающегося драматурга Артура Миллера.

[16] Как видим, Мэрилин переживала из-за того, что зритель может разочароваться в ней, разлюбить ее в связи с отношением к ней руководства компании и «замораживании» съемок фильма. Известно, что ее даже пытались заменить другой актрисой, но здесь жесткую позицию занял партнер ММ по фильму Дин Мартин, поэтому картина так и не была закончена. Совершенно очевидно, что Мэрилин основательно обдумывала свою дальнейшую жизнь и была готова к переменам.

[17] Суд над А. Миллером был вызван гонением на литературных деятелей, уличенных в симпатиях к коммунистам. Мэрилин мужественно поддержала мужа, рискуя своей карьерой в Голливуде, о чем он, видимо, впоследствии запамятовал.

[18] В речи Мэрилин часто повторяются некоторые «паразитарные» слова и выражения, которые я считала нужным сохранить: так, она часто вводит “you know”, которое я переводила как «знаешь, понимаешь». Мне кажется это важным – это постоянное обращение к собеседнику, доверительный монолог, желание быть понятой и услышанной. Также в ее лексиконе часто встречается междометие “gee”, что я тоже варьировала как задорное «эй!», «вот бы!», «да!», «ага» и пр. Мне было важно сохранить ритм и стиль адресанта.  

Мэрилин Монро: «Слава может пройти, да и – прощай, ты у меня была»

Просмотров 310
Рейтинг автора 13.296 ?
Комментарии
Чтобы комментировать, нужно войти.
v3.02