Легенды Зелёной Реки. Часть III. Зеркало и принцесса. Фрагмент 11.

 

***

 

Принцесса открыла глаза и сразу в большое.

Тёплая рука Разнимающего легла на плечо.

Её голос показался ей чистым для только что вернувшейся из сна:

 

– Говорили, тáгъё ведёт ночами спать…

 

Тáгъё ведёт, и ведёт так.

 

Разнимающий Узлы чуть кивнул к выходу.

Принцесса скомкалась на постели, выпрямилась, стала одеваться.

 

Ожидая встречи с верхними видными явлениями тáгъё, принцесса Афрэ́оди выбирала платье. Вот поздне-красное, тут немножко с мехом какого-то быстрого гибкого зверя…

Пройдя коридором и началом Сада, что заботливо осветили – Её Тонкому-Держания-Стойкому не запнуться – вышли к открытому месту в Саду.

За кругом пустоты привычных камней, здешними ногами стёртых, в свете всё тех же ламп (масло цветов жёлтых, сытный запах) стояли возле десятка старших тагъё́ри – в серых рясах, с торжественными лицами. На небольшом деревянном столике лежала книга. Книга что привезли левый горшечник и дева-зерно из города стороны Воды.

Книга была раскрыта.

Книга была на языке Зеркала. Принцесса знала немного слов, что лежат свистом и ветром, свернувшись, в этих тугих узлах. Немного слов, с которых могла брать смысл. Но, глядя на эти узлы, могла вести звук – не зная ещё значения. Потому – не стала заглядывать, отвела взгляд. Не время ещё.

Оно сильное слишком. Оно войдёт в память – не отпустит, звучать будет ночью и усталым когда – скрытым. Страшно это. Лишь заметила, что бумага старая, а узлов…  узлов – ну очень много.

Тагъё́ри стояли высокие и важные, кажется – ещё выше и важнее в идущем снизу дрожащем свете ламп.

Возле книги – Его Тёплое-Берущее – Аэ́ис – Старший тагъё́ри Храма.  Смотрел спокойным, густым, как днём. Птичье что-то.

Стоявший рядом – кажется, Хáрбу, один из вторых после Старшего (важный-мягкий, на кота похож) – держал большой кувшин. Кувшин – тоже важный – как в Храме держат – с круглым дном – что не ставить, а когда полон – держать чутко. С «глазами-рогами» (как для ухвата) и знаком тройного хáцзу-поворота на боках. Три – как поведал Разнимающий Узлы – это Вода, Закон и Неведомое (ÿ́льча кё тáгъё кё нáдчми) – втроём единые и кругом идущие.

Принцесса догадывалась, что в кувшине вода. Иная Вода. Волнительно.

Нет, переспрашивать не стала, если тáгъё идёт так, она доверит.

Иная Вода… но не Иных же фруктов? – не Левое Áсцу у нас, чтобы так – открыться, да открывшись и перейти. Нет… Всё строго, всё Держанием.

 

//

 

Хáцзу – узел-поворот – свастика, в традициях бáз га обычно тройная.

       Благоприятный знак, связан с движением, сменой циклов (года и дня),

       Солнцем, единением тáгъё, ÿ́льча и нáдчми как стойкого, гибкого и незнаемого.

       Одинаково почитаема ÿльчáри и тагъё́ри.

 

***

 

Разнимающий провёл в круг, сам встал – одним из высоких, важных.

Свет – снизу на лицах. Сзади – деревья тихие стоят. Где-то цикада зазвучала. Нет – кажется, за стеной – в Скрытом Саду, где девы-зёрна.

Остальным – тихо. И Луна сверху, Хозяйка Верхняя-Светлая.

Стоять спокойно. Чуть свет на лицо.

Тихо указали на Воду. Платье мочить не стоит, сняла. Накинули чистую ткань, почти белую (храмовыми травами пахну́ло). Хáрбу с кувшином подошёл сзади и тонкой струйкой начал лить – сверху, на голову.

Холодная. (Как холодная?.. Не нагретая. Здесь. Вода.)

Дёрнулась.

(Ни звука.)

Дрожь по спине. Сжаться собой, тёплая.

Обхватила за плечи.

Вода – без запаха, и чувствовала вполне водой.

Не глотать!.. Не слизнуть с губ, с носа – Иная Вода!.. Не перейти…

Старший придвинулся к книге и начал вести.

Глубоким ночным голосам.

Принцесса на слух различала уже привычным – как Разнимающий научил – где длиннее звук, где короче.                                        

И усиление где – в подобном, но чуть по-разному. Ветряное, тянущее. Вокруг её имени.

 

Афрэ́оди сиэ́йси тэ́ис

виэ́о сиэ́и тэи́

арэ́фэ таэ́ис фи́э

пари́ арэ́о теи́с  

 

В ту ночь Афрэ́оди впервые увидела Господина Зеркало.

Недолго, неярко. Масляных ламп в Зале было не больше обычного…

Его Тёплое-Берущее провёл её коридорами в Зал.

Вошли.

Тихо.

Вода в волосах ещё не высохла.

Господина она не прочла. И не стала пытаться, хотя соблазн был…

Что принцесса запомнила – Господин показался ей грустным.

Заброшенным и одиноким. Хотелось согреть его.

Принцесса сказала об этом Старшему.

Его Тёплое-Берущее долго и сильно посмотрел на неё, как до Центра.

Поклонились и тихо вышли.

 

***

 

В тени нешироких коридоров Храма разговоры средних и некоторых старших тагъё́ри были

     куда более здешними.

 

– …Помяни моё слово – разноволосые скоро в Зал входить будут.

     Ещё и петь сами – на человечьих языках…

 

– Да, в Зале этого никак нельзя… Почему, как думаешь?

 

Тáгъё – на то и тáгъё, чтобы лишнего чего не вышло. Чтоб знать, что делать.

        Когда непрозрачно, смутно, когда скрыться хочется или скинуть всё – а сказано

        – делай так-то и так-то – делаешь, и как обратно встраиваешься.

        Сказано им – без волос, молча, танцем господина качать-тянуть. И нечего выпираться.

        Неизвестно, что с этого будет.

        Хотя… Ничего с этого не будет. Людское это всё…

        Главное, чтобы на людях всё шито-крыто было.

 

– А Зеркало? Господин сам?

 

– Да что Зеркало?.. Ползёт себе…

        Этим зёрнам лёгким, дéвицам-то – Его Тёплое-Берущее всё вольно дал вести. Полное самоуправство.

        Да я сам как-то видел – одна вместо того, чтобы двигать, перед

        Господином Зеркалом просто встала и яблоко сгрызла.

        А как-то двое – что уже не по порядку – изображали, будто дерутся.

        Колесом ходили, ногами махали – так что в паре ногтей от лица пятка пролетала.

 

– Форма одежды обычная?

 

– Обычная. Тáпа, браслеты, разметка.

 

– На месте Зеркала я б на такое ещё больше двинул.

 

– В том и дело. Думают, что если слишком двинется, натянется – может в мирах нежданное произойти.

        Ветра, снега, помутнения народные…

        Но я в такое уже не слишком ведусь.

        Говорю – главное, чтобы на людях всё шито-крыто, чтобы не смущалось вовне. 

        А девы – пусть хоть на куски друг друга порежут да с вареньем сожрут, главное – чтобы не при мне.

 

– Зачем им сбривают волосы, этим девам? Чтобы не уволок?

     Как в своё время говорили, что может за волосы уволочь в себя…

 

– Нет, ближе – чтобы меньше различались меж собой.

     Чтобы не так привыкал господин ползучий, не грустил, не искал потом – не спрыгнул. 

     И лицом – потому похожие – маленькие носы, чёткие рты, глаза чуть раскосые.

 

– Да не такие уж и похожие… просто не приглядывался ты.

 

– К лицам их?

 

– К лицам.

 

– А не к лицам?

 

– Наше ли дело? Не для нас тут – для натяжения Самого.

 

– Видим-то – мы́.

     Каждый день тут по коридорам шатаются.

 

– Не шатаются – порхают.

 

– Ладно-ладно… Думаешь, правда так тáгъё ведёт?

     А придвинь, если это мы – братья – на ближнем деле натяжением своим,

     от их масляного – дев этих – всё здесь качаем-тянем – всё, что в Храме и с тáгъё.

     Просто не скажет об этом никто.

 

– Но кто тогда Господин Зеркало?

     Он же ползёт в натяжение от танцев их – зёрен этих, масло их блеск…

 

– И червь ползёт!

      Он как моллюск. Бездумная тварь, вроде устрицы! Много ли важности,

      что в своих узлах ветрами да морем, огнями да народами ведёт.

      Что, толковый гадатель по раковине устричной того же не прочитает?

      На что он нам дался?..

 

– Ты в него совсем не веришь, сероватый?

 

– Но… как не верю? Не я его написал, не мне его затирать. Так хоть порядок, какой-никакой. 

    Есть обряд, и сколько к нему ведётся…

 

– Весь Храм с языком вокруг него.

 

– Язык… Да откуда знать, что именно так звучит. Может старшие – разнимающие узлы –

     сами такое петь придумали, да к его петелькам и понавесили.

     Не проверишь ведь!

 

– А вдруг, сероватый… а вдруг он денется куда?

     Представь, утром заходишь в Зал, а там пусто – пустая пластина метальная,

     как простое человечье зеркало. Что тогда будет? Как обряд творить? И вокруг чего Храм?

 

– Да что-что? Также и будет всё. Обряд можно и у пустой доски вести – не всё ли равно.

     Главное, чтобы в Городе не прознали. Хотя… всё одно – прознают. 

     От младших не скрыть, а те и дальше разнесут. И скажем, что надо так. 

     Всё строго согласно тáгъё – стойкому-крепкому. Тáгъё так привело – сокрылся.

     Если внешне перетеканий его не прочесть, может теперь снами или ещё как будет к старшим идти…

     Да что говорить о том, если он ещё здесь, червяк эдакий.

     Ползает, извивается, и даже не смеётся над тем, как мы вокруг него скачем

     и музыкой чистой тешим. Просто не видит нас и не слышит.

     Нечем потому что. Это в своё время старшие придумали, что он якобы мужик,

     и его якобы касает-движет то, как эти девицы перед ним гнутся.

     Да моллюск он! Червяк, устрица безмысленная!..

 

– Ладно, сероватый, не так громко. Старшим твои слова должны быть не по вкусу.

     Хотя… Хáрбу, Его Держащее-Крепкое, на днях Высокого Солнца

     как сýры выпил, разговорился, в эту же сторону вёл.

     Да Его Тёплого-Берущего рядом не было, тот бы его урезонил.

 

Но Его Тёплое Берущее – Старший тагъё́ри Храма о подобных умонастроениях прекрасно знал и тихо про них ухмылялся. У него на это был свой взгляд, кисло-сладкий. Хотя мог ли он – столь видный и долгий, но вполне здешний человек – чуять то, что чуял собой сам Господин Зеркало?

Да, быстрее, что мог, потому что Зеркало, хотя был ещё более долгим и видным, хотя не тельным, но чуял вполне здешнее.

 

***

 

  –  Ты – вор, ты крадёшь у города звук, которого нет.

 

  –  Я натянут меж мягким и острым, которого нет.

 

  –  Ты – вор, ты крадёшь звук у города, которого нет.

 

  –  Я натянут меж солью и болью, и выхода нет.

 

  –  Ты – вор, ты, которого нет, крадёшь у города звук.

 

  –  Я натянут Луною и тьмою, теплом твоих рук.

 

***

 

Я был написан.

Кем? Когда?

Не помню… Сам собой как-то…

Или нет. Я был. Потом меня переписали. Как вынули внутри сложенное, невидное – только не красным да кислым, а звуком в узлы чистые – на доску метальную ранне-жёлтую натянули. Так стал – и сам собой, и незнающий не прочтёт. Чёрточки-петельки какие-то, кто разберёт…

О чём я написан? А ты о чём? Да есть и есть. Когда тельный сидишь или идёшь быстрее – тоже не чуешь, что вот – нога поднимается, вот снова на дорогу встаёт, вот воздух внутрь входит. Не следишь обычно – само.

И я себя не слежу. Мыслю, как звуком, и чую, как узлами в себе.

Только всего – охватишь ли? Но я что-то помню. Или кажется, что помню. Как спал, может, потом проснулся.

Или наоборот.

Помню костры и сверкания глаз, смех и грохот металла и дерева. Помню ночь и движение как быстрого в крови, что страшно и через страх в силу. Помню Океан и воду без цвета, только что вместе с небом, и такая солёная – как режет. Кажется, помню Лес и какую-то темень радужную и неожиданные взгляды из-за.

Но теперь – может я вспоминаю, а может, представляю…

Солнце, на которое не посмотреть, и Луну.

Да, Луну – особенно. Но и теперь иногда вижу Её, сестру. В окна.

Здесь несколько маленьких окон, иногда заглядывает. Не слежу, как линяет.

Ни за чем не слежу. За мной следят. Пусть…

Помню, что был мужчиной. Похоже, остался. Как остался, если без тела плотного-тёплого, без рук, без ног, без глаз – только чистым текстом?

Да как-то остался… Знают это и те, кто со мной.

И со мной девы. Открытые и строгие. Острые и мягкие в остром. Далёкие и смотрящие. Тем – натянутые и меня натягивают. Между тем, что мужчина, и тем, что остановлен и без времени. Это просто. Я не помню лет и десятков, может, сотен лет. Уже не важно. И девы такие же юные – все эти годы, и натяжение – моё. Вдруг поймать взгляд. Ой! Ни дать ни взять… Рук нет. Зачем? Это же я. Это же я танцую. Восковая, масляная, как зерно. Как хлеб. Как сыр. Как цветок. Это я гнусь и дышу. Это я смотрю серьёзными глазами, но тяну улыбку щекой. Это я. А я собой не могу быть – просто надпись на метальной пластине, хоть и хорошим почерком…

Натяжением перетекаю. Приходят мужики в длинных одеждах и меня поют. Странно себя со стороны слышать. Вроде, свой, да изнутри не услышишь… Свет масляных ламп-плошек. Запах трав такой горько-хлебный. Флейта – как вода-ветер. Ветер густой-упругий. Лютня – что зёрнами как пересыпается. И девы. Глазами в меня смотрят, ладонями смотрят, грудью и животом смотрят. Густые и клонятся, что трава. И глаза строгие. Это я в них.

Забыться. Тьма. Если чуть Луна в окно. Если сёстры-зёрнышки.

Где глаза твои? Вы как песчинки, как волна, как яблоки, что каждый год вроде одни и те же, но следующие – те, что лишь сейчас. Яблоко, что сто лет назад такое же было – уже быть не может, всё в вокруг перешло. Но такое же.

И девы меняются. Тоскливо.

Я привыкнуть успеваю, жду глаз твоих, да уж нет.

Только похожи они, девы – не высокие, тонкие. И волосы им состригают – чтобы меньше различал что ли?.. Меньше запоминал, тосковал…

Или я такой долгий? Или вокруг – что мухи – недолгие. Как муха, что несколько дней живёт, а пройдёт в себе, как мы за много лет.

Эти девы – как такие мухи – быстрые, лёгкие передо мной.

Вьются, приметить не успеваю…Но смотрю. Что мне остаётся?

Долго ли, быстро – не вечно же тянуть-смотреть. Хотя металл стойкий…

Этот свет. Строгость и волнение. Натяжение меня в этих глазах, в этих ладонях. Этот свет. Особенно под пяткой что промелькнёт…

 

***

 

Áрзу сошёлся с Левым Становом по части музыки.

Левое-тёмное станово Хйя́рини Áсцу притекло в Город длинной тенью – летним вечером через ворота стороны Восхода. Стражники не чуяли недоброго, завидев ярко-шелестящих дев, тонких юношей, услышав сладостные звуки струн и долгих песен – решили, что пополнится Город этой яркостью. Пропустили.

Левое-нестойкое, веющее, смущающее, несмущённое, ведущее вольным путём – станово буйных и любых. Что не страшится бродить берегом самой Реки, не страшится коснуть Воды Иной, видя Госпожу лёгкую.

Áрзу-лютнист шёл берегом здешней реки – в Городе, после вечернего обряда Зеркала – когда услышал стрёкот барабана, звуки долгой песни – короткой словами – крýгом. Пела дева с лицом лукавым и отчаянным – зверька недорожащего собой, будто готового перейти, живого и бóльного в этом моменте. Барабаном стрекотал юный витязь с воздушной бородой, глазами не по годам видавшего.

Áрзу раздел лютню и вошёл в звук, в общее. Согласно приняли.

 

Девой была Масляная Мышь. Витязем был Пыльный Птица.

Дева покорила Áрзу своим голосом, похожим и не похожим на голоса храмовых дев-тыкв. Похожим силой, мощью. Непохожим растрёпанной дрожью существа метущегося, непойманного – и собой непойманного.  

В наступающую ночь они вместе ушли берегом здешней реки. На окраину Города. Долго вели звук песен – песен людей и каких есть. Девы и юноши Левого Станова были крýгом, звенели металлом бубенцов, плясали в свете костра.

 

Через несколько ночей Пыльный Птица и Масляная Мышь унесли из Храма самого Господина Зеркало. Унесли, не потревожив метальной пластины, служившей ему телом.

Это было вполне в духе Левого Станова, где ставили свободу и путь к своему Центру выше всего. Выше дыхания и тельного тепла.

Лютнист Áрзу им в этом помог. Он не имел храмовых посвящений, не был связан обетами тáгъё, так что не счёл себя нарушающим. Напротив – он по-мужски сочувствовал Зеркалу, его телесной несвободе, замкнутости и натяжению. Должно быть, утомительно всегда быть в центре внимания, вдыхать дым хлебно-горькой мяты, услаждаться потоками музыки и песнопений, танцем лёгких дев. Быстрее, что хочется господину и самому мирно сидеть где-нибудь в поле, на берегу здешней реки, смотреть на текущую воду, на простые цветы, слушать щебет неярких птиц.

И чтобы никто – никто из тех, кто с глазами впереди лица – не видел…

Не видел главным, не видел Центром. Не видел Господином…

Или бежать в поле, захлёбываясь страшным смехом, на смех не похожим.

 

Да, Áрзу решил, что поможет освободить Господина Зеркало. Конечно, ему самому вернуться в Храм уже не придётся. Старшие тагъё́ри точно не скажут ему «спасибо». Путь один – даться Левому Станову, уйти Горами Заката, Лесом и до самой Реки. Лютня с ним. Прочими инструментами и голосом своим Арзу тоже владел неплохо. Не пропадёт. Чёрное Станово и не таких принимало…

 

Вынести Господина Зеркало решили после вечерней песни, когда все разойдутся. Áрзу дождался новых товарищей в условленном месте возле храмовой стены. Провёл через чёрный ход, и тусклыми коридорами –

в Зал Зеркала. Они не выполняли чьё-то поручение. Это было цельно своё.

В Чёрном Станове давно прознали о Зеркале и посчитали его положение несвободой. Но вынести его Пыльный Птица и Масляная Мышь решились сами. Староста Горький Серебро не стал их отговаривать. Пусть себе. Посоветовал, если всё будет успешно, передать Зеркало Реке. Ей виднее.

Так прошли тусклыми коридорами и через невысокую дверь вошли в Зал.

Горько-сытный запах мятного дыма.

Простор и тьма. Масляные лампы после вечерней песни успели погаснуть. Áрзу поднял принесённую лампу. В свете дрожащего пламени тьма скользнула по углам, блеснул жёлтым металл. Статуи дэ́ров-хранителей смотрелись грозными и почти живыми. Áрзу к ним привык.

Господин Зеркало был на месте. По-ночному подёрнулся сероватым дымко́м. «С мяты остался», – сказал себе Áрзу и отвёл взгляд, не позволяя заметить, двигается, ползёт ли в себе Господин. Жутко.

Áрзу зажёг несколько масляных ламп от принесённой с собой.

Сообщники приблизились к Зеркалу и на отдалении почтительно сели.

Áрзу сотни раз присутствовал на храмовых обрядах, играя на лютне и флейте. Он знал звуки языка Зеркала и догадывался, какие из них были его – Зеркала – именем. Но не решился бы произнести их вслух. Не боялся, но не хотел нарушать. Он был лишь музыкантом, но сейчас чуял, что волен говорить с Господином не как с Центром стороны тáгъё, но как живущий с живущим – один с одним. Áрзу смущённо улыбнулся Господину Зеркалу, поклонился ладонями вперёд, и мысленно приветствовал его. Сел прямо и, сам того не замечая, стал крутить в пальцах свою плетёную косицей бороду.

Товарищи с явным интересом разглядывали Зеркало.

Тишину прервала Масляная Мышь:

 

– Он красивый… ой, а та петелька, кажется, сейчас переползла.

 

Áрзу почувствовал, что его мутит. Он ещё не бывал в Зале ночью, не видел, как перетекает Господин…

Как его перелить? Не рукой же. Сам бы сошел… На что? Куда перелить?

Вода, зерно, мёд, масло…

На воду – расплещем ещё.

На мёд – забудемся, съедим, сами кем ещё станем…

Зерно? Пожалуй, зерно.

Зерно оказалось на шее Пыльного Птицы. Орех-кристалл – знак слезы

Бáз Дэ́ра, Верхнего Духа. Висел на тонком шнурке. Пять граней, внутри – узоры, петле – может и впишется Господин гнутый.

К тому и пришли – тихо, наполовину взглядами.

Чтобы не заметил кто стороной…

 

Пыльный Птица строгим сильным движением простирается к Зеркалу. Медленно поднимает голову и плечи – змеиным жестом Невидной Воды.

Глаза серьёзные. Закрыл.

Орех-кристалл висит в двух пальцах от пола, под юной воздушной бородой.

Масляная Мышь тянет к Áрзу, тихо:

 

– Как позвать теперь? Ты знаешь слово?

 

– Не словом, Водой Невидной, из Центра, сами – позовём его.

      Только глаза закроем. Он не хочет, чтобы мы видели. Как он выходит.

 

Áрзу и сам не слишком хотел это видеть…

 

Пыльный Птица чувствует, как тяжелеет висящий на его шее орех-кристалл.

Змеиным движением опускает его не стёртые сотнями смотрящих ног доски.

Орех теплеет и чуть дрожит от вползающего в его узор древнего и могучего.

 

Через невзятое длительным, пустое и страшное время тишины – товарищи открыли глаза. Перед ними была гладкая пластина ранне-жёлтого металла, подобная обычному человеческому зеркалу.

Áрзу много раз в шутку представлял себе это. Свершилось…

Потрогать? Нет, это сильное слишком.

Вдруг вместо Господина – с мяса на металл перетечёт.

Где Господин сам?

 

Пыльный Птица попробовал подняться.

Поднялся.

Сел.

Да, орех-кристалл стал заметно тяжелее.

Пыльный Птица пригнул голову и рассмотрел, что пять граней ореха-кристалла стёрлись, образовав непрерывную поверхность, а узор на ней стал мельче в себе, подробней. «Ну, привет, Большой!», – подумал Пыльный Птица, ещё не решаясь тронуть орех рукой. Вдруг выскочит!

Неожиданно послышалось деланно-вежливое покашливание.

К сообщникам бесшумно приблизилась фигура.

 

 – Добрая ночь, молодые люди.

 

Мягкий и насмешливый мужской голос. Погасший и неудивлённый.

Сообщники подняли взгляды.

Подошедшим оказался Хáрбу, Его Держащее-Крепкое, второй тагъё́ри Храма. Пришёл, пока закрывали глаза. Конечно, всё понял. Сейчас позовёт стражу, приведут к Его Тёплому-Берущему, и ничего хорошего их не ждёт…

Áрзу опустил взгляд.

 

– Разноволосые в Зале, – Хáрбу вздохнул, – давно к тому шло…

      Да пожалуйста… Хоть весь Храм вынесите, с девками этими в придачу,

      догнали уже сверкать. А этого, – рукой к пустой пластине, – вообще

      легко и быстро. Ползёт и ползёт, а мы вокруг него скачем.

      Да кто он такой? Моллюск бездумный!

 

Хáрбу махнул рукой, развернулся и вышел в один из тусклых коридоров.

Сообщники молча переглянулись.

 

***

 

Ночевали в корнях больших деревьев. Накрывшись плащами и прижавшись спиной к спине. Когда деревья на пути в Горы стали небольшими – раскладывали ночами шатёр, быстрее похожий на кокон, в котором готовит своё яркое непонятная бабочка. Прижавшись плотно друг к другу – все трое. Четверо. Давно Господин Зеркало не был таким компактным…

Утром выходили пешком, опираясь на посохи – подошедшие просто палки, но уже гладкие сверху от прикосновений. На руках – мозоли от посохов.

Началом пути встречали торговцев и крестьян с повозками. По пути, и на колёсах – быстрее. Развлекали в ответ музыкой и небылицами.

В Áрзу встречные иногда чуяли музыканта из Храма, но лишнего не спрашивали, думая, что он – густой тагъё́ри, и с ним надо поосторожнее. Мало ли какая власть у этих сероватых, превратит ещё во что-нибудь.

Сам Áрзу свою принадлежность к Храму и стороне Закона чуял всё меньше. Он понимал, что ему не суждено вернуться в Город, во всяком случае, в Храм. Что он станет одним из Левого Станова Áсцу – там музыканту самое место. Будет бродить берегом Моря, берегом Леса, дорогами степей – вольный и лёгкий, среди вольных и лёгких. Не будет дневных смен и ночных бдений – лишь добровольные бдения у костра под куполом звёзд – неба и Верхнего Неба.

К лучшему. Áрзу внутри слишком вольный, чтобы быть тагъё́ри.

Вот только выпустят Зеркало…

Пели во встреченных деревнях. В ответ получали еду и ночлег – не всё же в поле. Уходя из Храма, Áрзу позаимствовал по-тихому мешок проса, соль и корзину сушёных абрикосов. Хотел позаимствовать ещё корзину вяленой рыбы, но Пыльный Птица отговорил. Сам Пыльный Птица не ел ни рыбу ни мясо, желая быть прозрачнее или ближе к Бáз Дэ́ру – Великому Духу. Можно подумать, Бáз Дэр не ест рыбу – усмехался про него Áрзу, но вслух не вёл. Хотя, на деле тоньше – Пыльный Птица старался идти, оставляя как можно меньше следов – музыка не в счёт, это прозрачное. И в этом деле важна любая мелочь… С другого – правильно, что отговорил. Недостача рыбы на храмовой кухне была бы заметнее. Хотя если сравнить с недостачей храмового лютниста и самого Господина Зеркала, вокруг кого Храм…

Лютня оказалась в пути верным товарищем.

Храмовые флейты Áрзу трогать не стал, это было бы уже наглостью. Вырезал нечто свистящее из встречного тростника. Всё вперёд. У Пыльного Птицы был с собой небольшой, вроде вазы, глиняный барабан, а у Масляной Мыши такой голос, что и никакого инструмента не надо – хотя с лютней Арзу сплетались вполне цепко. Ещё Пыльный Птица весьма ловко крутил на тонких цепях два деревянных шарика с лентами и перьями – будто летали вокруг него не то птички, не то змейки какие-то. Так что развлечений и товарищам и встреченным деревенским хватало.

О цели своего похода говорили меж собой не часто, Áрзу озвучил сначала, что по-мужски солидарен с Зеркалом и хочет помочь ему освободиться.

Но – если без внешнего – так ли он верил, что Зеркало разумный и мужчина? Может, Áрзу самому надоели порядок и натяжение Храма, смущающая и некасаемая близость дев-зёрен. Мятный дым… Что по кругу, что одно каждый день. Легче сказать о ком-то, что он такой-то и такой-то, чем о себе – да, я уйду.

Пыльный Птица во вне не говорил, но внутри крутил густо. Он думал, что попросту хочет насолить стороне тáгъё. Доказать, что у них нет и никогда не было реальной власти. Что нет тайны, нет скрытого. Что между Бáз Дэ́ром и живущими не нужен никакой Господин Зеркало, никакие узоры-узлы и долгие песни. Что всё открыто – и лишь Река несёт нас потоком своим, открытыми, на поверхности. Конечно, глупо было бы разрушать Храм, кричать людям на площадях о непрямоте тáгъё или разбивать метальное тело Зеркала. Нет – то, что они сделали – самый тонкий ход. Оставить сероватых перед пустой доской. Что будут делать? Что петь, если нет узлов? Перед кем танцевать-клониться, если нет его, заплетённого, ползучего.

И ничто не рухнуло, не утекло. Стоят Горы и несёт имена и крови Река, простёрто Небо, ходит брат Солнце и линяет сестра Луна.

Пропажа написанного не изменила ничего.

Вот только орех-кристалл на шее стал тяжёлым и странно тёплым, и сильнее кусает ключицы и горло по ночам…

Пыльный Птица почти не боялся. Разве чуть-чуть – чтобы интереснее было. Но, разглядывая узор тёплого и кусающего ореха-кристалла, бывшего знаком слезы Бáз Дэ́ра на его шее, видел подвижный сиреневатый дымок в углублениях узора. Пыльный Птица не слишком хотел думать об этом – но и сам узор менялся после каждой ночи…

Масляная Мышь мало знала о Зеркале, но думала, что Пыльный Птица чувствует себя сейчас почти как женщина, носящая в чреве следующего человека. Её это забавляло.

 

Сам Зеркало был удивлён наступившей темноте и крепкому запаху юного мужского пота. После хлебно-горького мятного дыма это было тёпло и близко. Тонкая кожа горла и воздушная борода Пыльного Птицы.

Но временем – Солнце. Рассвет на горных дорогах. Не глазами, но чуял свет, и это было новым. Или крепко забытым. И лютня Áрзу. Это знакомо – камешками в потоке, струйками-птицами щебечет.

Помнишь эти взгляды, эти ладони? Слегка.

Теперь – как сон. Как кто-то съел, поместив внутрь себя.

Пот и масло каких-то верхних трав.

 

***

 

Город не узнал о пропаже. Лишь ночью – по всем знакам-образам Зеркала, что плелись узлами в жилищах тех, кто стороны тáгъё – прошла невидной дрожью волна. Как бережно-смущённо стягивается прикоснутая улитка.

Но этого никто не заметил. Если заметил, то подумал, что пламя светильника дрогнуло, что от усталости в глазах чуть плывёт.

Наутро тагъё́ри увидели в Зале Зеркала пустую метальную пластину. Гладкую и зеркальную, как обычное человеческое зеркало.

Старший смотрел прямо, сжёвывая не то улыбку, не то слёзы – быстрее, что и то и другое. Молчал. Один из разнимающих узлы спросил, будет ли танец.

Будет, – ответил Старший спокойно.

Стало понятно, что дальнейшие вопросы излишни.

Днём был танец. Зашедшая тáхини со свойственной таким существам прямотой спросила Старшего: – Где Он?

Спрятался, – Его Тёплое-Берущее невесело усмехнулся – всё хорошо, танцуй – он видит.

Так и стали как ни в чём не бывало вести обряд перед пустой метальной пластиной. Девы-тыквы пели гудяще-ветреные храмовые песни. Иногда песни подхватывал своим тёмным голосом Его Тёплое-Берущее. Он же переводил-тянул ветер флейтой. На месте был и барабанщик. Вот только лютнист куда-то сгинул. Бывает. Кого-нибудь из храмовых, из младших научить придётся…

Всё так же усердно, но легко, как могли, гнулись и качали в танце девы-зёрна – тáхини – четыре оставшихся этой сменой. Пластина была пуста и неподвижна, какой и следует быть пустой метальной пластине.

Тáхини даже видели в ней своё отражение в свете масляных ламп. Забавно.

Город не узнал о пропаже, ведь в Зал Зеркала кроме старших тагъё́ри, нескольких доверенных младших, дев-тыкв, четырёх тáхини да музыкантов никто не заходил. Зашёл бы, старшие бы ему сказали – Спрятался. Сокрылся. Какие вопросы? Нам ли разуметь? Поэтому, Город, если и узнал что-то, был спокоен. Тáгъё виднее, и каждый из Города в отдельности не возьмёт себе – тáгъё виднее.

Сам же Аэ́ис, Сáхни Тэ́дчни Тóкйе, Его Тёплое-Берущее – Старший тагъё́ри Храма – думал вокруг этого совсем о другом. Осторожно, но к одному –  говорил с королём Пáириэ и принцессой Афрэ́оди. Принцессе предстояло весьма необычное путешествие.

О цели путешествия не говорили ни вслух, ни взглядами.

Самой принцессе не суждено было узнать о цели вплоть до конца путешествия. Может, и совсем не суждено.

Но принцесса доверяла тáгъё, Держанию. К этому вели её воспитавшие из Храма, Разнимающий Узлы и сам отец-король.

 

***

 

Небо всё ближе. Яркое. Давит, что ли, густое? Внутри стучит, как сýры выпил. Тропы всё тоньше. Деревья ниже. Камни. Камни на камнях. Ночи холоднее. Завернуться, спина к спине прижаться.

Вышли из Храма уже смену Луны назад. Полиняла хозяйка, открылась. Лежит, тонкая. Деревенские давали просо и фрукты. За песни и танцы, но и так бы дали. Здесь каждый свой, пока живой. Горы – дело такое…

Тропу указывали. Тропа шла вверх. На самом верху, под Небом – был снег. Река была между снегом и камнем. Должна быть. Река…

Áрзу ещё не видел Реку. Во сне, разве… Пыльный Птица и Масляная Мышь говорили, что тоже не видели. Áрзу им не очень верил, но это было уже не важно. О таком – говорят ли словами?

Зеркало, вписанный в узоры ореха-кристалла, молчал и был под рубахой Пыльного Птицы не виден. Но когда-то…

Когда-то он знал Реку. Видел её глазами и всем. Если снова… Если…

 

Встречаемые на узких горных дорогах оказались давними. С широкими земляного цвета лицами, в поздне-зелёных суровых одеждах со знаком непрямого цветка (почти хáцзу-поворот). Языком людей не говорили, но понимали, что о Реке – и кивали руками  в сторону её. Товарищи клонились, и давние казались большими при небольших своих телах, и правда что давними-нераздельными, держащими такое невзятое, что и не сказать.

В один из дней товарищи пришли к поселению давних. Мокрые от близких облаков глиняные стены, знамя непрямого цветка. Вместо проса были зёрна Верхнего Неба – того же размера, но ближе к огурцу по вкусу, плотные, и каждое – в тонком кольце. И без соли нормально. И чай.

Ночью по комнате бегали горные мыши. Запас зерна был привязан в мешке к потолку (давние позаботились), но по товарищам походили.

Пыльный Птица почти не спал. Слушал, не шевелится ли Зеркало в орехе-кристалле у него на шее. Кто он? Кем окажется, когда перельём в Реку?

Вдруг он дракон, Змей-Ветер? Повеет, за скалы не зацепимся, унесёт, разметает… Вдруг он червь бездумный? Вгрызётся, будем пустыми кожами лежать… Или мелкая козявка никчёмная, и только и сказать, – как могли танцевать перед таким сотни лет… Или растворится, как соль. Или его нет…

Есть. Орех горячий, под ключицей грызёт, ворочается. Посмотреть – как дымок в нём идёт и не уходит.

 

Утром Солнце яркое. Давние напоили чаем, кивнули руками на тропинку. Последняя тропинка…

За камнями – вода шумит… Вода?

Иная Вода. Река. Зелёная Река.

Человечьим глазам товарищей Река и правда увиделась зелёной.

Нет, бесцветной.

Но бесцветность воды – прозрачность. Она не была прозрачной.

Это не был цвет цвета, но рядом с метально-слепящими в свете близкого Солнца камнями – он казался зелёным. Не как трава и листья, но зелёным из земли. Река текла из земли, и зелёное в ней – из глубин.

Нет, это наши имена и крови – не наши ещё, не солёные, не тёплые. Те, что были нашими и нашими будут – другим разом. Сюда и обратно в.

Река текла не ручейком, но сразу Рекой – из большого камня, как из пасти Земли. Нет, это не камень, это лёд – капает с него. Не верится, что лёд – под этим ярким Солнцем. Но холодные ночи и холод близкого Неба. Лёд был серым, но блестел с Солнцем и слепяще-метальным камни, а трав и цветов на такой высоте уже нет. Тёплыми и дышащими были здесь лишь трое юных сообщников, и четвёртый – пока не тельный. Пока.

 

Как начать? Ни торжественных песен, ни раздеть лютню, хотя с собой… Нет. Не нарушать журчание Воды.

Шёпотом, одним выдохом Пыльный Птица коротко приветствовал Реку.

Кэ́а цун ÿ́льра.

По камням, большим, гладким, бесцветно-слепящим – подобрался к Воде. Медленно снял через голову шнурок с орехом-кристаллом. Забавно-торжественный – со своими густыми взъерошенными погасшего цвета волосами, воздушной бородой, глазами так открытыми – вечно как с буйного танца коротких ночей – как запыхался и вырвется глазами.

Закрыл глаза. Зажал орех-кристалл в кулаке. Последнее. Горячий. Молча.

Опустился на колени, упёрся одной рукой в камень. В другой – шнурок.

Занёс орех-кристалл над Водой. Самому – не коснуть, не вернёшься.

Погрузил орех-кристалл в Воду.

Как дымок или молоко-свет или вылили густое, как кровь. Не цвет – свет. Тонкой струйкой. Разматывается. Плывёт. Уносится. Ниточкой. Ниже.

У самих – в горле как сжимает.

Всё – ушёл.

Отпустили.

В горле стучит и в носу метальным кислеет. Не упасть…

 

Орех-кристалл аккуратно вытерли платком, и платок несли, не касая, пока не высох… Так Вода и осталась Водой, а трое сообщников – тельными и тёплыми. Молча поклонились Реке, повернулись, пошли той же тропинкой.

 

Остались на пару ночей у давних, потом – обратно вниз – в поля, в Лес и к Левому Áсцу. Там – и холод и жар ночей, и забытые чаши, и тихие густые песни, и снова берегом Реки, и многое было и предстояло.

Но о том, что именно они – лютнист Áрзу, Пыльный Птица и Масляная Мышь – передали Господина Зеркало Реке – постарались никому не проговориться. Почти получилось.

И между собой вспоминали осторожно, больше взглядом.

Вот только Масляная Мышь сказала, что не удержалась, посмотрела на Реку с перевала – когда обратно шли – и показалось ей, что плывёт вниз по течению человечье тело. Большое и красивое. Но, может, и показалось. Солнце ведь такое яркое, и камни сверкают. Да и чего в таком густом месте не покажется...

 

***

 

Красивое тело плыло вниз по течению, и было телом свежим и могучим, будто только что начавшимся. Хотя по человечьим меркам лет ему было –  десятка три. Тело мужское, с развитыми, но гармоничными мускулами, светло-глинястой цветом кожей, фактурным носом, чётким широким ртом, непрямыми – цвета сухих трав – волосами, глаза… пока закрыты.

В тело вошло дыхание. Оно дёрнулось, и незнаемым, что быстрее мысли, усилием ухватилось за камень.

Дышать.

Воздух и шире внутри.

Вода. Вода холодная. Очень холодная.

Ещё рывок. Оттолкнулся ногой. 

 

Зеркало вывалился, выплеснулся на берег.

Камни твёрдые. Свернуться и притаиться, как один из камней.

Тёплый. Горячий. Свежий. Незнаемый-невзятый.

Глаза открылись и были цветом похожи на Реку, давшую тело – здешне-зелёные, из земляных цветов.

Дышал и смотрел.

Берегом приближались три фигуры.

 

Первой фигурой была текучая радужная тьма в маске мягкого зверя.

Эту маску поднесли Лесу юноши и девы Левого Станова Цу́н Áсцу. Делали долго, с песнями и танцами. Из большого лёгкого дерева. Украсили шнурками из своих волос. Жёлтого металла глаза ковали лучшие кузнецы – кто делал сабли для старосты Густого Серебра.

Лес надевал эту маску, решая прогуляться вне себя. Чтобы встречным было куда смотреть, приветствуя. Чтобы глаза – хоть метальные – не только радужная тьма, всескрадывающая.

Дёрнулись бы в Левом Станове, увидев своё недавнее творение! Как изменился его запах, каким нечеловечьим стал. И какое невидное-тянущее копошилось, нетёплым дымком – не выходя, выходило во всех трещинках.

 

Второй фигурой была тонкая дева в поздне-зелёных одеждах, с большими светлыми волосами. На голове казались тонкие зеленоватые рожки – как новые нетвёрдые рога маленького оленя. На лице была маска без всего. Почти. Маска была похожа на камень из стены. Не было носа, рта и каких-либо черт лица. Только прорези для глаз. И глаза – существа лёгкого, древнего, могучего, незнаемого.

Эту маску для Госпожи Кáйви тоже делали в Левом Станове.

Видели бы сейчас…

 

Третья фигура – в широких холодно-сиреневых одеждах, с могучей метально-рыжей косой. В маске длинной, подобной веслу.

Маску саламандры-близнеца Медная Пчела когда-то сделала сама.

 

– Лес приветствует тебя. –

 

Голос глубокий, как из бочки – казалось, не звучит вовне, а проникает во внутренний слух, изнутри. Но услышал ли кто ещё – не узнать.

Нечто под видом радужной тьмы чуть склонило маску.

Деревянное, с метальными глазами лицо мягкого зверя смотрелось строгим и почтительным. Но к находившемуся под маской это едва ли относилось.

 

– Река приветствует тебя. –

 

Голос девы, мягкий, как колосок дикого ячменя. Тонкая фигура изящно-строго поклонилась. Неглубоко, ладонями вперёд и вниз (как в Храме перед танцем, – вдруг больно вспомнилось Зеркалу). Забавно качнулись желтоватые, чуть к зелёному волосы.

 

– Привет, всего смену Луны не виделись, а ты так похорошел с тех пор… –

 

Голос женщины – лёгкий, но властный, насмешливый, но без кокетства.

Фигура в маске саламандры-близнеца мягко и уверенно взяла Зеркало за руку. Её рука была тонкой, тёплой и весьма сильной.

Зеркало поднялся, и они пошли по тропе – вдоль Реки, затем вверх по склону. Зеркало не оглянулся на оставшиеся фигуры и не смотрел по сторонам, и тёплым и тёмным ходило в Центре его и подступало к горлу.

Он знал ту, что вела его, хотя во время их последней встречи они выглядели несколько по-иному. Особенно он.

 

– Ускакал, даже «спасибо» товарищам не сказал.

 

Фигура в маске смеётся.

 

– Я… им…

 

Ой, он же говорит вслух. Голосом своего плотного тела. Как?

Столько лет, сотен лет, он говорил, сам не видя, что – но другие вели – с него – голосами своими многими.

Зеркало вздрогнул. Не ожидал своего голоса. Как, должно быть, слежавшийся, слипшийся. Нет, вполне мужской, вполне мужественный.

Когда-то… когда-то очень давно этот голос звучал так громко, так властно, призывая на сильное, двигающее толпы и города. Этот же голос…

 

– Я… им… благодарен.

 

На каком языке… На том же, на каком она с ним заговорила.

Это не его язык, не тот, что звучал с него голосами Храма.

Значит языки людей он тоже знает…

 

***

 

Горной тропой пришли к башенке со знаком Луны.

 

Подступила тьма, и Медная Пчела зажгла маленькую масляную лампу, поставила в центре комнаты. Сидели по сторонам и смотрели, перекидывая взгляды через огонь.

Зеркало касался пальцами своих пальцев. Как пульсирует и просвечивает плодово-красным…

 

– У меня… есть тело. Я могу идти… Я могу танцевать.

 

– Это дело поправимое. Особенно здесь, в Горах. – Под маской невидно усмехнулась.

      – Не пришло ли время отплатить за всё, что ты причинил моему народу?

      О, Твоё Твёрдое-Несущее, ветром звук твой.

 

– Может… это тебе отплатить за то, что твой народ причинил мне?

      Просил ли я, чтобы меня растянули-закрепили? Просил ли я качать-натягивать меня каждый день,

      когда и взгляд не отвести и глаз не закрыть? Потому что нет глаз. Хотя… это было красиво.

 

– Вот истинный ответ героя!

      Проверка прочности… Осталось ли что метальное.

 

– В тебе – есть… Твои волосы.

 

Рыжие – к меди и чуть с серебром – волосы её – волнами по спине.

– Это есть и в моём имени. Медная Пчела. Цгáни Нáхи на языке бáз га.

      Впрочем, когда мы с тобой последний раз виделись, я была без имени,

      как все девы-зёрна в Храме. И язык дэ́ров ты, быстрее, что не помнишь.

 

– По пути вспоминаю, цóлми чáни-щви. [лёгкая небольшая госпожа]

 

– Да, чáни-щвэ… [небольшое, «мелочь»]

 

Глаза её виднелись светло-травным в прорези маски – длинной, как весло.

 

– Как думаешь, чáни-щви, зачем меня растянули-закрепили?

 

– Открыли страницей, и что бы не ушёл… Может… Может, ты пропустил чей-то взгляд,

      и закрепили – ввести в тебя сотни взглядов – этих глаз, тел и ладоней. 

      Может, не слышал, и натянули – влить в тебя струи песен, что вели бы тебя и вели. 

      Может, спешил и не проник, и мимо, и остановили в границах, чтобы побыл местом, не тёк понапрасну,

      пусто, чтобы побыл в себе, перекрутился, с собой сошёлся. Может…

      Может, просто надо было вести силой тебя – как пружину сжать, чтобы распрямился-двинулся. 

      И так сильно, долго так сжать, чтобы так взаправду, так вольно повёл… 

      Но… не знаю. Я не могу знать этого.

      Это пришло к тебе, и это попало в тебя…

      Как холод близкого Неба попадает в меня и копит во мне Огонь.

      И мне не узнать, почему именно мне выпало это… 

 

Цóлми чáни-щви, у тебя и очага здесь нет?

 

– Ты ещё помнишь, что такое очаг?

 

– Вспоминаю.

 

– Я похожа на ту, кто поддержит огонь?

 

– Сама – Огонь.

 

Усмехается, тёплая.

 

– Да. Своего хватает. Что надо – собой спалю.

      Ладно… Ты же теперь не метальный, не поплавлю…

      Вот – возьми.

 

Медная Пчела протягивает Зеркалу покрывало – шерстяное, поздне-зелёное, как одежды давних. Зеркало заворачивается. Компактно сидит, обхватив руками колени. Смотрит на маленький огонь, но Огонь – масляной лампы в центре комнаты.

По стенам тени. Странная тень от Медной Пчелы, от её маски с жабрами-рогами. За комнатой уже наступила ночь, и Верхнее Небо глядит светящим сквозь дырки звёзд. Кажется, весь мир сжался до этой комнаты, и выйдешь за штору, что вместо двери – упадёшь в Небо, и будешь падать, падать…

 

Цóлми, может… снимешь маску.

 

– Ха! Столько лет… сотен лет мы, сёстры, были открыты перед тобой.

 

– Вы были открыты телом, я был открыт словом.

 

– Что с того? Мы не умели читать.

 

– Тем не менее, я был открыт… И некоторые умели.

 

– Ты прав. Скоро ты познакомишься с одной… с одной девой, которая сможет тебя прочитать и даже спеть. 

      Ты видел её один раз. Недавно.

      Она не танцевала. Она была с Водой и с твоим именем.

      Она видела твою тоску. Да… она смогла увидеть, как тебе одиноко.

 

– Она придёт сюда, в Горы.

 

– Да. Очень скоро. Ты пойдёшь встретить её. Ты наденешь эту маску.

      Может на нос немного давить, сильно шнурок не затягивай.

 

– Нос?

 

– Нос у тебя красивый.

 

– У тебя есть зеркало?

 

– В себя посмотри!

 

Медная Пчела, не скрывая, смеётся.

Зеркало смущённо улыбается своим большим чётким ртом. Начинает тоже смеяться – сначала беззвучно, потом чуть прорываясь. Такое забытое, щекотное внутри…

 

Чáни-щвэ, ты хотел двигать?

 

– Хотел, чáни-щви.

 

– Двигай.

 

– У тебя есть музыка?

 

– Дышишь теперь?

 

– Дышу.

 

– Вот и музыка.

 

– Я не хочу быть видным. Сейчас.

 

– Видным мне?

 

– Видным глазам.

 

– За этой комнатой есть мир. Там темно. Осторожно, не споткнись.

 

Зеркало откидывает штору, закрывающую вход. Заглядывает в тьму.

 

– Там сестра Луна.

 

– Это тоже я!

 

Медная Пчела откровенно хохочет.

 

Зеркало выбегает в тьму. Понимает, что стоит на скале и бежать нельзя.

Замирает и слышит внутри. Видит Луну и поворачивается к ней.

Медленно и страшно начинает быть. Тихо. Лишь кости чуть журчат.

Дыхание.

 

Где-то – и в пустом слышно – звук начала Реки.

 

***

 

Сказал «мёртвый», но танцую, как живой.

 

Сказал «живой», но танцую, как прозрачный.

 

Сказал «книга», но дышу, как человек.

 

Сказал «человек», но я здесь.

 

Екатеринбург

Легенды Зелёной Реки. Часть III. Зеркало и принцесса. Фрагмент 11.

Просмотров 6
Рейтинг автора 4.524 ?
Комментарии
Чтобы комментировать, нужно войти.
v3.02