Легенды Зелёной Реки. Часть III. Зеркало и принцесса. Фрагмент 10.

 

 

Тем временем медленно зрела

Та строгая птица Закона.

Глаза её стыли на небе.

Вновь таяли медленно ночью.

 

Носимая лёгкой молитвой,

Ты – строгая тонкая дева.

Но будет ли равный, и будет

Ли он тот, кто плотен?

Найдётся ли тонкий и строгий,

Смиривший, как лёгкой молитвой,

Глазами твоими и пламень

Их сделавший здешним?

 

***

 

Солнце в окно лишь утром. Ровно утром. Проснуться. Тоска.

Там брат остался…

Солнца свет в окно это ровно утром – разбудить. Поселили в комнату с окном на Восход. Заботливо.

Глаза открыла. Тоска.

Одна. Страшно? В комнате одна…

Но за стеной кто-то бродит. В саду птицы звучат. Чуть цветы пахнут, чуть еду уже готовят. За птицами – голоса протяжно женские – службу в Храме начали.

В комнате одна?.. Кого из дворцовых дев на ночь сюда оставлять. Поболтать – всё легче, и темнота левым-невидным в комнату не втечёт.

Нет, тоска. Он там остался. Брат. Там, во сне…

Вот и не вернуться.

Принцесса скомкалась на постели. Села, поджав ноги.

Приветствие новому дню!

Приветствие новому.

Брат остался там, с той стороны сна. Но с этой стороны у неё нет брата. Только отец-король, и Храм, и Закон, и что-то большое, что должно скоро случиться. Разнимающий Узлы говорил ей об этом. Может, сегодня начнётся.

Встала, умылась.

Пошла к Разнимающему в келью – сдавать сны и тревоги.

 

Разнимающий Узлы – один из старших тагъё́ри – служителей Храма – глава тех, кто читал Господина Зеркало, его узлы – разнимал, звуком выводил.

Он был наставником принцессы Афрэ́оди – дочери короля и единственной наследницы. Сыновей у короля не было, о матери принцессы вслух не говорили, и Афрэ́оди суждено было занять место отца. Быстрее – вдвоём с тем, кто станет её мужем, хотя среди людей подходящего не предвиделось.  

К держанию порядка-закона – тáгъё, к большим, красивым внешнему движениям и готовил принцессу Разнимающий Узлы.

Он учил её языку Господина Зеркала – того, вокруг кого Храм и все движения тáгъё. Кого принимали центром тáгъё. По движениям его надписи тагъё́ри Храма узнавали судьбы этого мира, и танцем лёгких дев-зёрен в свою очередь двигали его, направляя движение в благое.

Зачем принцессе знать язык Зеркала? Никто из женщин его не знал. Не станет же она одним из разнимающих – тагъё́ри, читающих его каждый день. Нет, среди них никогда не было женщин. Девы-тыквы, что поют на языке Зеркала – не в счёт. Они не вполне люди. Говорят, что они – овощи под видом людей, выращенные Храмом, чтобы петь Зеркалу на его языке. Может, язык нужен принцессе как наследнице? Знает ли отец её, король, этот язык? Кажется, да… Или ей суждено быть с тем, с кем она будет говорить на этом ветреном языке? Для кого из существ этот язык – свой, собственный? Только для самого Зеркала. Но он не человек…

С мыслями о Зеркале, которого ни разу ещё не видела, и языке его, который входил в неё всё больше, Афрэ́оди пришла в келью Разнимающего. Постучала.

Без вопроса открыл. Ждал её. Улыбнулся.

   – Приветствую, твоя лёгкость.

Разнимающий – бодрый тощий старик, почти без волос, в серой тагъё́рской рясе. Напоминая надменную ящерицу пустынь – сухой и быстрый, точный. Принцесса годилась ему внучкой.

Афрэ́оди была девушкой мягкой видом и строгой в центре. Мягкость – прежде от волос – больших и пушистых, серых, чуть с медно-рыжим. Строгость – в поздне-серых глазах и улыбке, что чаще не улыбка. Это стойкое и держания – от места её, от того, что принцесса должна наследовать закон-тáгъё. Но, может, и само – в ней. Кто знает?..

Тёмным берущие глаза, фактурный чёткий нос, густые волосы – от отца-короля. Медный проблеск в волосах – видимо, от матери. Может, и часть строгости.

Мать свою Афрэ́оди не помнила. Ей не говорили, что её нет среди живущих. Быстрее – что она далась Лесу или Горам, во всяком случае, принцессе её увидеть уже не суждено.

Новой жены у короля не было. И Афрэ́оди общалась всё более с дворцовыми девами из свиты и с тагъё́ри – служителями Храма. Тем более, что вскоре ей предстояло пройти посвящение.

Чем и к чему будет посвящение, Афрэ́оди не знала. Но она доверяла  воспитавшим её тагъё́ри. Если и волновалась, то волнение было быстрее приятным предчувствием. К волнению от предстоящего посвящения сегодня подмешалась тоска от сна, от оставленного брата.

С этим и обратилась принцесса к Разнимающему Узлы.

 

– Сегодня большие сны, волнуюсь, наверное – вчера надо мной читали.

      – Тихо вздохнула. –

      Там был отец и была мать. Отцом был здешний отец, а мать –

      там я тоже не запомнила её внешность, но она была близка и надолго.

      Отец уходил, и мы знали, что не вернётся, но уходил по закону – согласно тáгъё,

      было печально, но без протеста. Было торжественно.

      Собирали всё от него, старались его запомнить.

      Казалось, он был мне там ближе, чем здесь, может, я здесь не задумываюсь, он занятой такой…

      Ещё там был брат. Родной мне брат. Тут у меня никогда не было.

      Так было, как если бы настоящее, как мы с тобой здесь сидим…

      Брат как будто пришёл издалека, как я его долго не видела, но как он важен мне.

      Он меня старше, вполне крепкий юноша. Лет – десятка два.

      Тёпло-зелёные лесные глаза, фактурный нос, маленький как чуть треугольный рот,

      чёткое углами лицо, чуть борода, волосы тёмные волнистые – до ключиц.

      Улыбкой, взглядом – строгий, потерянный какой-то.

      Говорил, что не может назвать тут своего, назвать своей свя́зи с тáгъё – что сбился, может.

      Я говорила – строго говорила – что не люблю таких, как глина сырая.

      Он говорил, что даже стоя на месте, можно всё вокруг себя видеть и в себя вести.

      Он плакал и говорил, что хотел бы быть мной. Что я – более чёткая, что ли. А я какая?

      Маленькая что… Что цветок… Да сам он цветок!

      Я не понимала, почему он грустный и потерянный, он ведь прошёл уже посвящение, ему лет больше.

      Почему тогда во мне больше чёткости? Посвящение – не к чёткости ли ведёт?

      Потом я проснулась. Чую – тоскливо. Брат там остался.

      Я думаю о нём… Как он там?..

Разнимающий был внимателен и чуток.

– Сны – идущие неясным, сумрачным, жемчужно переливчатым, невзятым

     – могут вести о большом и ясном – это от тáгъё, что говорят.

     Скажу тебе – все мы вместе. Как ты видела брата – это тоже твоё.

     Может – твоё сомнение, твой страх перед будущим. Но и мужское, геройское в тебе.

     Он говорил, что хочет быть тобой. Вы и так вместе. Это как твой внутренний герой-витязь…

     И в девах, тонких, как ты, живёт витязь. В тебе – особенно. Ты дочь короля и наследница.

     И в могучих мужчинах вроде твоего отца живёт тонкая дева…

     Твой герой трепещет перед тем, что похоже на битву.

     Посвящение и то, что за ним, будет похоже на битву.

     Ты живая, госпожа, и в тебе трепещет, переливаясь в сон.

 

– Что будет за посвящением? Я буду с тем, с кем заговорю на языке Зеркала?

        Может… я что, буду с самим Зеркалом?

 

– Сейчас я не отвечу тебе.

 

– Но у Господина Зеркала нет лица, нет тела. Он – не человек.

 

– А ты – человек?

 

– Говорят, да.

 

– Чем ты человек?

 

 

В самом деле – они казались существами совсем не похожими друг на друга – принцесса Афрэ́оди – дочь короля, тонкая дева лет пятнадцати, и Господин Зеркало – грозная и надежды дающая надпись, текущая в себе на метальной пластине. Но было между ними и кое-что общее – направление на строгость и чёткость вместе с внутренней горячестью и подвижностью. Из внешнего – медный блеск – его метального тела и её мягких волос.

 

***

 

В этот день – один из дней весны, когда в садах цветут яблони – должно было состояться ещё одно событие по пути к посвящению принцессы.

Во дворец прибыла книга, и необходимо было эту книгу принять со всей тонкостью, со всеми поклонами и долгими взглядами. Эта книга станет частью посвящения. Возможно, главной его частью.

Афрэ́оди прослышала о книге ещё накануне от одной из дворцовых дев – быстроглазых и не касающих больших дел, потому легко о них узнающих – как не своё, как забаву. Книга прибыла из левого города стороны Восхода – стороны Воды. Это город заклинателей-ÿльчáри, тех, кто поклоняется Зелёной Реке, госпоже Реки – Кáйви и прочим здешним духам.

Принцессе традиция стороны Воды казалась если не враждебной, то по-меньшему чуждой. Не из опыта – с ÿльчáри принцесса близко никогда не общалась. Но хотя бы потому, что она – принцесса – была олицетворением стороны Закона – тáгъё, а на уровне слов и власти это были две разные стороны. Тем более странным казалось, что предмет, важный стороне Закона – каким была книга – должен придти через движение стороны Воды.

Но, если так угодно тáгъё

Церемония передачи книги состоялась днём – после разговора с Разнимающим Узлы. Король, принцесса и старшие тагъё́ри – служители Храма – собрались в Зале Приёмов – центральном зале дворца. Принцесса – как главный участник действа – сидела на здешнем троне, оказавшимся вполне уютным деревянным креслом. Король стоял за ней – в простых светлых одеждах без знаков отличия, отличаясь сам – царственным взглядом и гривой серебристых волос. Принцесса была в поздне-красном платье с мехом быстрого тонкого зверя. Тагъё́ри воскурили в жаровнях мяту, и по залу потянулся хлебно-сытный дым. В окна чуть пахли цветы. Стражники открыли дверь, и в зал вошла книга.

Книга въехала на небольшой – о двух колёсах – тележке, которую толкали два молодых человека – юноша и девушка. Книга была размером с  небольшой стол, в тёмном кожаном переплёте с надписью из ранне-жёлтого металла. Надпись была на языке Зеркала.

Афрэ́оди ещё не глубоко знала этот язык, и не могла точно понять смысл написанного, даже не могла полностью вывести звук из этих узлов и  штрихов. Но она заметила, что в центре был храмовый узел-печать – краткий образ Зеркала, обычно читаемый звуком «а».

Далее надпись раскручивалась по спирали – слева направо и начиналась с имени самого Зеркала на его языке – «Таиэ́йсиэ», затем следовало её – принцессы – имя – «Афрэ́оди Пáириэ си» - Афрэ́оди, дочь Пáириэ.

Увидев своё имя и имя отца, принцесса почувствовала, как у неё закружилась голова, и подняла взгляд от надписи.

Книга, судя по виду, была старше её, и быстрее, что намного старше.

И в заглавии – её имя. Откуда они знали? И кто – они?..

Если угодно тáгъё

Афрэ́оди  подняла взгляд от надписи и посмотрела на тех, кто доставил книгу. Красивые люди…

Дева с желтоватой масляной кожей, с выгоревшими бесцветными волосами, спутанными в косицы, в рубахе и коротких штанах. Забавно серьёзная. Быстрее, что она – из дев-зёрен – тáхини. Даже не из левого города, а из бродячего станова Áсцу, откуда Храм берёт пятерых дев на шесть смен Луны – чтобы танцами своими качали Господина Зеркало. Юноша – чуть выше и старше, с небольшой бородой, в поздне-зелёной рубахе и широких штанах. Лицо его … Как же так!..

Принцесса увидела, что это лицо её брата, оставленного ею во сне.

Чёткие гранёные черты, маленький рот, яркие брови и тёпло-зелёные глаза. Взгляд строгий и чуть потерянный. Только длинные волосы счёсаны назад, открывая бритые виски, и борода разделена на два пучка – щёки и центр подбородка выбриты – для магических меток, наверное. Так, видно, принято у этих ÿльчáри.

Афрэ́оди, конечно, не показала своего удивления. Дворцовая выдержка. Нет, просто внешним похож. Она знала – здесь у неё нет брата, а этот – простой человек из левого города, ещё и чуждой стороны. От дворцовых дев принцесса вчера слышала, что он – обычный мастеровой, не то плотник, не то горшечник. Хотя – все вместе, и если тáгъё угодно… угодно вести в это берущее-смущающее…

 

Слева от юноши принцессе показалась ещё одна фигура.

То была дева в светлых одеждах, с пепельными волосами, тонким носом, светлой, как сыр, кожей. Неясным небом глубокие глаза её несли взгляд существа древнего, могучего, лёгкого и лукавого в своём могуществе.

Принцесса поняла, что дева эта не была человеком.

Виделась она некасаемой, даже чуть прозрачной. И её взгляд…

Похоже, никто другой в зале её не видел.

Сперва Афрэ́оди подумала – не пришла ли во дворец сама госпожа Реки. Согласно движению стороны Закона – госпожа Кáйви была чужда принцессе, но принцесса не сомневалась в её силе.

Впрочем, нет – дева не была госпожой Реки.

Принцесса знала, что она имеет отношение скорее к юноше, доставившему книгу, чем к самой книге.

 

***

 

Оставшуюся часть дня Афрэ́оди провела в Дворцовом Саду, где недолго, но пугающе густо цвели яблони. Пришёл храмовый лютнист Áрзу и показал несколько новых движений на лютне. Принцесса не призналась вовне, но на звуки сами собой накладывались слова языка Зеркала – те, что принцесса разучивала с Разнимающим Узлы. Вслух вести не стала, конечно. Слишком большое. Слишком закрытое внешнему. Можно ли им звучать в этом саду? Ведёт ли к тому тáгъё?.. Если Зеркало отражает то, что в мире – этим звуком, переходит ли в мир, появившееся в этом звуке? Куда толкает?

Сидела чуть с лютней. Слова вела лишь не вслух, в себе.

 

Пришёл Разнимающий.

Афрэ́оди спрашивала его о языке Зеркала. Есть ли это более истинный язык, чем языки людей и язык ба́з га? Есть ли наиболее истинный язык?

Разнимающий небыстро отвечал:

 

– Дерево... яблоня… знает ли своё имя?

        Если знает, назовёт ли нам? Если назовёт, словом ли?

 

– Если бы просто – назвать, и будет?

 

– Это… – представь, прижалась спиной к стволу и назвала имя стрелы… Помнишь?

 

Сáис.

 

Кивнул и погрозил пальцем.

 

– Назвала и просвистит, воткнётся… Не просвистела. Не воткнулась.

 

Сáис! (крикнула шёпотом).

 

Тихо.

Продолжал:

 

– Это его язык, потому что он на нём написан.

      Была бы ты на его месте, пели бы на твоём языке.

 

– Зеркало знает наш язык?

 

– Поговоришь с ним – проверишь.

 

– Скоро?

 

– Скажу, что скоро.

 

– Зачем нам язык ба́з га?..

        Зачем мне язык ба́з га, если я не говорю со здешними дэ́рами, если я не иду Рекой?

        Тáгъё говорит, что это язык Реки…

 

Тáгъё тебе говорит, что это язык Реки.

      Ты не слышала, что тáгъё говорит самой Реке…

      Языком ба́з га говорят большое и вокруг.

      Им не скажешь «я побежал собирать вон те розоватые яблоки».

      Но скажешь например… Помнишь, что говорят «лáмха»?

 

– Смущение.

 

– Да. Но сказать языком людей «это смущает» – это как мясо пригорело.

        Но сказать «тэ́ва öч лáмхра со» – это назвать твою дрожь, что ползёт по спине. 

        Это когда… когда в цветке пять лепестков вместо четырёх, или шесть вместо пяти. 

        Когда поющий так пропел слово, что не можешь понять –

        это слово он пропел или другое, думаешь – он так пропел, или ты ослышалась.

        И это смущающее – натягивает. Натягивает – затаивает возможность двинуться.

 

– Это то, что делают танцующие девы-зёрна с Господином Зеркалом?

 

– Да.

 

– Но почему язык Зеркала не звучит вне Храма?

 

– Он не звучит людям.

      Людям достаточно человеческих языков и языка ба́з га.

      Люди слышат звук. Но ты можешь сказать что-нибудь… этой яблоне.

      Она услышит помимо звука.

 

//

 

Тэ́ва / Тэ́– это, этот (указательное слово).

 

Öч / Ÿт / Öт – «да» – частица утверждения, используется и как определённый артикль.

 

Лáмха – смущающее, неуловимое, неоднозначное, натягивающее –

       приводящее в движение неоднозначностью своей.

 

Лáмра / Лáмхара / Лáмхра – увеличительная форма от «лáмха».

      

Са / Со / Сэ / Съё – усилительная частица в конце предложения – «да», «поистине».

 

***

 

Тáгъё – это когда, не зная, какую песню запеть – запеваешь ту, которую слышать уже нет сил, которую пел каждый вечер, которая слишком знакома, слишком с тобой. Запеваешь и слышишь её впервые.

 

Ÿ́льча – это когда, не зная, какую песню запеть, вдруг запевается само, и не замечаешь, что именно. И обнаруживаешь – уже вовне, снаружи.

 

***

 

Некий тагъё́ри весьма любил тыквы. Есть? И есть, конечно, да и просто. Как то, что бывает. Знает – круглое такое, возросшее, полнящееся. В стороны круглящееся – до пустоты звонкой внутри.

Предпочтение-притяжение такое – идёт ли тáгъё?

Предпочтение? Быстрее, нет. Как серый – цвет тáгъё, середины невзятой – как все цвета смешали, вылили. Без цвета, без вкуса…

Это как? Не поймать? Не поймать… Тем и ловить интересней – а вдруг!..

Некий тагъё́ри любил тыквы…

 

В келье проснулся, продрал глаза.

Образ господина Зеркала – узлом на стене.

Кэ́а тáгъё-са! Кэ́а!

И что будет твоим в этот день. И не в этот. Что будет? Омовение. Разминка. Это ладно. Это – само… Завтрак. Храмовая каша. Всё та же. А ты где?

Где-где… Нужен ли… Забыть! Забыть легко. Каша. Вроде вкус чуешь, ладно. В Храме служба. Звучит вроде, чуешь…

Ой, вибрирует так внутри. Щекотно? Да так, ничего…

Себя забыть легко. Отдать пустоте.

Делать, что надо, что помнишь – своего не вести – того, что от себя.

От себя ли? Пустота – как в кувшине.

Если есть пустота – она чем-то заполняется. Если пуст от ненужного – заполнишься нужным. Придёт ли? Ждёшь закон-тáгъё?

Закон – придёт ли в тебя сам?

А что ему положишь приманкой? Что от тебя? Тыквы…

Красивая штука – тыквы.

 

Иметь-взять. Твои косицы-некосицы. Молчать смущённо. Дышать чуть.

Сероватый! Что круглится тобой? Тобой ли? Что тепло тебе? Что теплом будет?.. Ухватишь как? Ухватишь – дальше что? Ею быть?

Будешь ли, сероватый?..

 

Это чёрное Áсцу. Это Левое Станово бредёт берегом Моря, берегом Леса. Косицы-некосицы, огонь-неогонь, масло себя. Малые-дикие. То дышащие шумно, то ни звука, лишь в брюхе пустота чуть отзовётся.

Хйя́рини Áсцу. Цзун Áсцу. Звуком сотен флейт. Песком и огнём тебя.

 

Твоё – Храм, стены сереют. Твоей тесноты. Да не обиды. Пятеро зёрен днями-ночами светят, маслом ведут-качают. Пятеро тáхини Скрытого Сада и Зала Зеркала. Девы-плоды звучат – давним-верхним полнят. Ты чуешь женское здесь, сероватый? Ведёшь носом острым, прямым, глазами вдыхаешь, небесно-холодными. Простой ты? Простой… Здешний. Да как нездешним быть? Кто нездешний? Зеркало? Нет… Здешний он, не тельный только. Его девы качают-тянут… Здешний. Влечёшься круглому-звучащему, сероватый. Глина. Каша. Первый. Идущий.

Каша.

Каша храмовая. Всё та же. Вкус есть хоть? Вроде чуешь… 

 

Лишь взыскать – каплю тахи́нского  света. Как смотреть за уши.

Эй, розовым просвечивает! Как пятки-лицо. Есть ли в тебе? Встал утром и сидишь, как пень. Сел утром, и вот. Лишь ветер окном войдёт, именем левый. Капля света зерна… И образ господина тебе – что кошка без мысли, а ты – ему. Ну, приветствую, ветер… Капля света…

 

***

 

Незадолго до праздника Высокого Солнца некий тагъё́ри покинул Храм с одной из храмовых дев-тыкв. Стражники заставы стороны Восхода решили, что они отправляются на праздник к берегу Моря – в станово Áсцу. Тагъё́ри Храма и правда ходили туда с девами-тыквами. Девы пели долгие песни – редкий случай услышать язык Зеркала за стенами Храма. Тагъё́ри птичьим танцем бились длинными посохами. И у этого посох был… Идти долго…

Но направлялся тагъё́ри с тыквой совсем не в Станово Солнечное.

Он и сам не знал, куда направляется. Знал – откуда. Из Храма. Знал, что не вернётся. Нарушил тáгъё. Разорвал. Раскрепил. Куда теперь приведёт?.. Привело – дорогами через ближние деревни, тропками через поля – к Лесу.

И вошли в Лес. Тыква молчала, но как густело в ней, в глазах медово-лиственных. Ступила на землю, из которой проросла и круглилась.

Тагъё́ри тоже молчал. Что тут сказать? Вышел. К чему придёт? Придёт ли?

Ему хотелось её песен. Но песен не было.

Глубь Леса поглотила их. 

 

***

 

Подолгу смотрел на неё.

Не мог понять.

Кто она ему? Что привело их в Лес? Форма-движение? Звук?

Они не говорили. Она не говорила на языке людей. Она не говорила на языке Леса (так он называл теперь язык ба́з га). Не говорила на языке Храма, хотя знала храмовые длинные песни. Но здесь они не звучали.

Она была тихая и местами круглая, желтоватая и гладкая. В глазах её он видел, что она пришла в своё место. Она была из Леса, выросла плодом на его земле. Круглилась Солнцем, приглушённым этими ветвями. Слышала этих птиц и не птиц. Под круглящимся должна вместо крови течь Иная Вода. Река… Когда сидела тихо, казалось, что говорит её спина, её пальцы. Кто она ему? Форма? Что под формой? Пустота? Звенящая… Теперь не давала звук. Улыбалась ли? Слегка. Вроде, смотрела.

Он думал, что она уйдёт. Вернётся Лесу. Ляжет обратно в густую землю или пойдёт на хороший корм невидному. Он был готов. Но она не уходила.

Он всё меньше говорил на языке людей. На языке Храма повторял слова тáгъё. У него было посвящение, и он кое-что знал. Смотрел в дождь.

Глазами небесно-серыми смотрел.

 

***

 

Меж деревьев не видно твоих шатров. Не жечь огонь, не виднеться.

Спрятаться в радужную влажную тьму Леса. Ходить мягко, непрямо.

Не шуршать листвой. Не спугнуть. Бросить себя – не пахнуть.

Не оставлять следов, радужные.

Левое Станово – Цзун Хйя́рини Áсцу – бредёт берегом самой Реки.

Выйти к воде – не коснуть. Коснуть – не глотать, не пустить, не поддаться – внешним лишь взять. Иная Вода. Глотнёшь – Лесу достанешься.

 

Кто светит, огня нет?

Светит цветок-пламя Короткой Ночи. Искатель Незелёных углядел его на поляне среди высоких деревьев. Говорили, что в Короткую Ночь цветок ведёт к госпоже Реки. Искатель Незелёных бесшумно подкрался к цветку и стал брать глазами. Цветок, подобный нетёплому пламени, радужно-зелёным светом. Но Искатель ищет незелёные… Нет, это – имя. Имя – от Воды. Цветок – к Воде. Тихо – брать глазами свет.

Искатель Незелёных – из витязей Левого Áсцу. Узкое бледное лицо, тёпло-земляным глаза. Неукрашенный посох в нетонких руках. Светлые волосы спутаны в косицы, воздушная борода.

Витязь с тихим дыханием брал глазами цветок. Старался не думать внутри. Если начнёшь думать – переводи на «я – цветок, я тоже расту верх, я – тоже пламя, тянусь». Так говорил староста Горький Серебро.

Резко закрыл глаза. Развернулся и пошёл от цветка. Да, стороной Реки. Дальше, дальше. Дальше от цветка. Пусть, оставшись чуть в глазах, укажет Госпожу. Главное – не оглядываться, иначе придушат свои же косицы.

Да, словно змеи повьются и придушат – земле, свет, уйдёшь.

Идёт в тьму. Вдруг – чуть сбоку – ещё свет. Нет, это не цветок – прямо шёл, не мог вернуться. Идти на свет. Не зацепить травы, колючки. Но если попадёт кто, соком своим переводящий? Искатель не боится. Он оставил Город и дело, предался Реке и готов перейти. Не свой. Не сам. Само всё.

Не быстро, мягко. Не наткнуться. На свет.

Светит над гладким, отражающим. Вода.

Это Река. Это Зелёная Река. Река наших имён и кровей.

Светит тонкая дева.

До середины в воде. Стоит, и тёмная вода течёт меж светлых пальцев. Мягкие хлебно-зеленоватые волосы. Тонкое лицо. Глаза… Далеко ещё.

Искатель Незелёных с быстрым сердцем внутри танцует медленный внешним танец. Пробираясь без звука меж кустов и высоких корней деревьев. Спрятав звук дыхания и блеск глаз. Тонкий голодный зверь.

Чем ты больше зверя, муж? Ничем.

Чем ты хуже зверя, муж? Ничем.

Никто не хуже и не лучше. Тьма, свет и голод.

Не оглядывайся назад, тебя придушат твои же косицы.

Дева, подобная нетёплому пламени, открыто стоит над водой.

Ни звука. Ни плеска воды.

Кажется – если Искатель Незелёных моргнёт – будет звук.

По телу Искателя переливается напряжение – в этом медленном танце тьмы и беззвучия. Посохом находить место для следующего шага.

Осталось несколько шагов. Несколько ветвей и больших листьев между.

Стать змеем и ползти под?

Дева не замечает. Стоит спиной и с Рекой.

Подошёл.

Коснуть Иной Воды? Как она – дева – с Водой?

Искатель – вдруг – заботливый. Или – не спугнуть?

Дева повернулась, тонкая-острая. Заметила.

Смотрит, как зверь – без страха и улыбки. Руки от воды не подняла.

Глаза холодным.

Искатель – шёпотом и сразу на языке Воды.

Вдруг – заботливо:

 

Чáни-щви, тэ́ва öч цзун ÿ́льра…  

       [о маленькая госпожа, это – иная вода]

 

Áммо öт ÿ́льра.

       [я сама – вода]

 

Тэй

       [ты…]

 

Öч, áммо Кáйwи.

       [да, я Кайви]

 

Искатель Незелёных опускается лицом в мягкую землю.

Вольная улыбка.

Нетёплый свет продолжает чуть идти сквозь закрытые веки.

 

***

 

– Издалека говорят, что Чёрное Станово – это даже не люди.

     Что это иные девы, которые идут Лесом и питаются плесенью, а дома плетут из цветов-бабочек.

     – Горький Серебро усмехнулся. –

     Нет, плесень живёт в наших чашах сама.

     Просто мы хорошо знаем, что есть дела поважнее, чем мыть чаши…

     Иди рядом с нами, если не боишься.

 

Тагъё́ри, ушедший из Храма с девой-тыквой, набрёл на Левое Станово, когда уже почти пожалел о своём уходе. Устал от блужданий по Лесу, нетёплой неварёной пищи, молчания и левых звуков по ночам. Быстрее, Станово само набрело на него. Искатель Незелёных, один из витязей стороны Воды, нашёл их с тыквой как-то утром – укрывшихся листьями, с небодрыми уже лицами. Хотя тыкве по-большому было равно. Сероватому ещё хотелось речей, но Искатель Незелёных говорить не стал, лишь жестом позвал за собой.

Пройдя по узкой непрямой тропе, вышли на небольшую поляну, где стояли шатры – не более десяти. Шатры неярких тканей, издали незаметные. Не то, что у Станова Солнца – большого Áсцу старосты Густого Цветка, что бредёт берегом Моря. Там всё яркое, узорчатое, звенит и веет. Тагъё́ри помнил большое Станово по празднику Высокого Солнца, куда ходил от Храма несколько лет назад. Там было громко и ярко. Здесь – тихо, и гостей не слишком ждут. Что удивило – нет запаха дыма. Похоже, что в приготовленной пище и тепле очага по ночам здесь не слишком нуждаются. Хотя ночи пока тёплые… Пахнет чем-то другим. Будто запахи растений и нерастений Леса сгустились и переплелись здесь, образовав новое, останавливающее.

Из одного из шатров выглянула тонкая дева – почти без одежды, волосы спутаны в косицы, на теле узор поздне-красным.

С лукавым любопытством проводила взглядом тагъё́ри и тыкву.

Выглянула вторая.

Шёпотом, с девичьей усмешкой:

 

 – Тагъё́ри, цóлмйе… [стороны Закона, воспаривший]

 

Хихикнули, спрятались.

Искатель Незелёных подвёл к полуоткрытому шатру, где сидел на циновке невысокий мужчина с обходящим, уверенным в своём взглядом в тёмных глазах и вырезал маленьким ножом что-то из куска дерева. Одет он был в бесцветные широкие штаны, на волосатой груди виднелась метальная подвеска в виде сабли. Волосы длинные, густые, чуть с проседью были похожи на конский хвост. И маленькая борода под ухмыляющимся ртом.

Знак сабли и весьма красноречивые шрамы, в том числе на горле, говорили, что это и есть староста Горький Серебро, кто увёл недобрую половину станова Áсцу берегом Реки, и возгласил, что в деле Воды годны любые ходы.

Горький Серебро встал с циновки и приветственно похлопал пришедших по плечам. И тыкву. Ей было равно. Тагъё́ри почувствовал, что рука тёплая и телесным очень сильная.

Тагъё́ри, не считавший себя тагъё́ри уже давно, поведал свою историю.

Горький Серебро, лукаво прищурившись, выслушал и предложил остаться. Других путей поблизости не было.

Бывавший тагъё́ри кивнул глазами небесно-серыми.

 

***

 

– Чёрное Станово приводит всех к их изначальному. Кто ты? Зачем здесь?

     В этот раз… Разве не все вместе? Но сейчас – ты ведь – кто-то. Так…

     Кто-то ядом будет… Ядом?

     Вот юный друг, Смотрящий, говорит, что не хочет быть на землях, где есть яд.

     Яд – это обидно как-то. Да, клинок – куда честнее.

     Клинком раскрыться, найтись – здешнее, видное.

     Яд – тихо, незнаемо. Передательство… От Леса…

     От Леса может ли быть передательство? Лес не обещал тебе, потому и не передаст.

     Просто один фрукт тебя насытит, другой – переведёт.

     Скажут ли об этом? Ты – спросишь ли? Они что – разве для тебя?

     Лес – Лесом, а ты сам здесь – что берёшь, то берёшь.

     И сам – эй, Смотрящий – сам – тот ещё фрукт! Кого насытишь, кого переведёшь…

     Да, ты и сам, может, кому – яд. И растёшь, и не знаешь… Я тебе, Смотрящий.

 

– Уж точно – кому-то яд…

 

Смотрящий Красным чуть усмехнулся, погладил быструю чёрную бороду.

 

– Кто спящий-тесный, не знает – так мы выведем. Ты вот – кто? Кто такая?

     Понятно, все вместе – в землю и воду. В Реку.

     Из Реки взята – в Реку вернёшься. Сейчас – тыква.

     Тыква растёт насытить…

 

Смотрел важным-берущим, и как простой важностью этой мужской, глиняной. Как – скажешь лишь слово, лишь звук один против – и сдует всю важность. Как – само, как – не жалко.

Так же здешнее и громко скажет – нет, так нет.

Но не сказать ему против! Ни слова, ни звука одного против.

 

Она не говорила человечьим. Смотрела и понимала, согласно тянула тёпло-зелёными глазами. И – глазами лишь – кивала в ответ.

 

Горький Серебро вёл неспешно, мягко, но напрямую.

 

– Тыква растёт насытить. Есть тот, кому идёт этим. Тебе стоит этим пойти.

 

Тёпло-зелёным кивнула.

 

– Смотрящий, есть подходящий клинок?

 

Взъерошенной головой кивнул, встал, пошёл в шатёр за клинком.

Тихо.

Совсем тихо.

Чисто и без следа.

Наутро сероватому принесли просо с тыквой – разожгли-таки очаг... Съел.

Как смекнул всё – сглотнул в глаза небесно-серые и сидел дальше, и сидел.

 

Так остался Чёрному Áсцу – свой от Держания.

Бродить берегом Леса, берегом Реки и куда ещё…

И всё вести – к изначальному его – сурово, чисто, небесно-серым смотреть.

 

***

 

Стороной Чёрного Áсцу, невидными тропами брела тáхини, дева-зерно –   из переходящих Лесом и в невидное. Волосы, спутанные вольными косицами, укрыты платком-саваном, широкие одежды, прямой взгляд, что гнёт встречное и гнётся немногому. В тонких руках – мешок и нож.

Вышла на свободное меж деревьев.

Села узлом, в центре прямая.

Глаза закрыла, ждёт, манит тёплым своим.

 

Меж деревьев показалась фигура – могучая и видом мужская.

Не человек. Радужный. Из дэ́ров Леса.

Тело почти человека. Широкие плечи. Поздне-зелёным гладкая кожа. Голова с острой мордой, как у быстрого пса. Острые торчком уши. Непонятные неширокие глаза.

Рта нет.

Тихий.

 

Тáхини сняла одежды и сидела, положив перед собой нож и мешок. Спутанные в косицы волосы оставались собраны и крепко завязаны в саван. Сидела тихо, центром прямая, светила собой Лесу.

Закрыла глаза, неслышно дышала.

Подобная цветку-пламени.

 

Тихий дэр вышел из-за деревьев, стал бесшумно ходить вокруг.

Трава под ним не примнётся – проницаемый. Приглядывался, и будто что-то шевелилось в непонятных его глазах. Как дымом обтекал вокруг, не зная, за что зацепиться.

Тáхини не открывала глаза и почти не дрожала. Медленно подняла руки и развязала платок-саван. Косицы упали на плечи и вдоль спины.

Тихий дэр замер, будто принюхиваясь, и, подобный дыму, вошёл в её волосы, чуть оставаясь пеленой-мерцанием вокруг.

Почувствовав влажную тяжесть в волосах, тáхини открыла глаза, быстрым боевым движением собрала косицы в пучок. Следующим движением взяла нож и отрезала – кто точил? – косицы вместе с дымным гостем. Опустила в заранее открытый мешок и быстро завязала.

Звук – только разрезаемых волос.

Быстро оделась.

Перекинула мешок за плечо (потяжелел?).

Пошла прочь.

В плечо сквозь ткань скребёт-щекочет и пытает пройти.

Пустила – внутри.

 

– Ты хочешь спросить меня? Смешной… Кажется, у тебя нет рта.

     Если ты и правда хочешь – спроси так, чтобы я тебя поняла.

 

Внутри – приходит – мужским.

 

– Зачем я тебе, глинянокожая?

 

– Зачем? Может я и скажу, если ты скажешь, зачем я тебе.

        Ты первым пришёл.

 

– Ты подобна цветку. Я пришёл к тебе, как ты приходишь к цветку.

 

– И чем я подобна цветку?

 

– Ты недолгая и хрупкая, если смотреть от меня. Как цветок – недолгий и хрупкий тебе.

     Совершенство формы и уязвимость. Одним касанием ты, глинянокожая, можешь сломать цветок

     – твоё тело прочнее. Но твоё тело – хрупкое, как цветок, если смотреть с моего – радуги-дыма.

     Я увидел тебя, как видят цветок.

 

– Хотел сорвать меня? Или найти нектар?

 

– Скажу – нет. Но и ты, глинянокожая – не пчела, чтобы пить нектар, но ты влечёшься цветами,

      их формой и ароматом. Ты рвёшь цветы.

 

– Я не рву цветы.

 

Мешок за плечом как ещё чуть потяжелел.

 

– Не рвёшь? Но я знаю, я видел – глинянокожие вроде тебя рвут цветы, украшают ими

     свои тонкие волосы, ставят в кувшины в домах и святилищах, где поют имя Реки – я видел.

 

– Я не рву цветы.

 

– Но кто сказал тебе не рвать цветы? Твой староста Густой Цветок – седой тонкий лев,

     или староста Рубленое Серебро – тот сабельник с конским хвостом вместо волос

     – или кто там сейчас водит вашу шайку?..

     Или тебе сказала об этом сама Река?

 

– Нет, радужный, мне не говорил об этом никто из людей.

      Мне не говорила об этом Река.

      Скажу, что об этом сказали мне сами цветы.

      Нет смысла убивать их, чтобы показать их тела знаку Реки – их живыми видит сама Река.

      Нет смысла убивать их и украшать их телами себя.

        Не иметь, но быть. Стоит самому быть цветком.

 

– Тебе быть цветком, а мне быть тобой, глинянокожая?

        Вы, глинянокожие, такие странные…

        У всех – два глаза, две руки, один рот, один живот, носы похожие

        – но одни саблей друг друга рубят без видного повода,

        другие – даже комаров не бьют – кровь свою Лесу тратят.

 

– Вы, дэ́ры, другие?

 

– Мы разные, но мы и смотримся по-разному…

        Не знаю, зачем я тебе, но запомни, глинянокожая – если ты сорвала меня,

        будь готова к тому, что цветок сорвёт тебя.

 

– Я готова, радужный.

 

Екатеринбург

Легенды Зелёной Реки. Часть III. Зеркало и принцесса. Фрагмент 10.

Просмотров 1
Рейтинг автора 4.975 ?
Комментарии
Чтобы комментировать, нужно войти.
v3.02