Легенды Зелёной Реки. Часть II. Господин Зеркало. Фрагмент 8.

 

***

 

В ночь новолуния, когда, как говорят, Хозяйке Светлой не идёт выходить на службу, и она остаётся дома – на Той стороне – пить чай со своим Ярким братом, делится новостями, так вот, в эту ночь Старший тагъё́ри, Его Тёплое-Берущее, решил проводить самый действенный обряд против нетёплого.

Во всяком случае, так объявил он накануне. Объявил всем старшим и многим младшим тагъё́ри и пятерым храмовым тáхини.

Можно догадаться, что от младших тагъё́ри весть просочилась к жителям Города. Так что движение было – и многое в него пришло.

Стали переживать. Уповать, надеяться.

Иметь дело с нетёплым едва ли кому хотелось…

В чём будет заключаться обряд, никто не знал.

Не знал этого и сам Старший. Впрочем, его это не смущало.

Говорили, что в своё время тагъё́ри в таких случаях не брезговали кровью (младшим поутру приходилось долго отмывать Зеркало). Но сейчас все стали такими пристойными и с добрыми глазами…

Быстрее, что Старший решил делать, как придёт.

В глазах тагъё́ри способ один – есть Господин Зеркало и надо на него подействовать. Куда он двинется и что от этого будет? Но, в конце – от тагъёри всё зависеть не может, а те, кто держатся, будут спокойны – главное, чтобы двинулось. Не сидели же, сложа руки.

Его Тёплое-Берущее зашёл в комнату к тáхини. Девы с замиранием сердец уже ждали своей участи, при этом задорно перешушукиваясь. Позвал одну – с ранне-травными глазами и волосами, что с начала смены чуть успели – похоже, что рыжими. Из номеров дневных смен у неё был номер «четыре». Имён своих у храмовых тáхини в пределах Храма нет. Там – в станове Áсцу – есть имена, обычно по нескольку, но небольшие. Редко, какое из них главное. Так – чуть случайные и шутливые. Здесь, в Храме, нет ни имён, ни своих вещёй – всё общее и от тáгъё.

Ушли в Зал Господина Зеркала. Младшие уже зажгли масляные светильники – вдоль стен и возле Самого. Так что знаки Зеркала были вполне видны и, казалось, уже колебались по-ночному в свете огней.

Младшие удалились. Тáхини и Его Тёплое-Берущее остались одни.

С Господином Зеркалом, конечно.

Обряд решили делать без музыки. У Áрзу-лютниста смена в Саду, да и лишний шум в ночном Храме – это одно, и другое – чтобы более вовнутрь, в своё. Тáхини быть без одежды, в одной разметке. Дневные храмовые браслеты тоже даются разметкой. Нанесли здесь же. Поздне-красное – тёплое, простое на цвет. Старший обмакивал в краску палочку, с одной стороны раздвоенную – как баранье копыто. Припечатывал к коже. Щекотно.

Тáхини встала перед Зеркалом. Его Тёплое-Берущее – поодаль, в большой одежде своей напоминающий грозную птицу. Сверкал из под тёмных бровей, и большой такой.

Сделали приветствие. Он – на храмовом языке, она слушала (языка не знала, но ей и легче так).

Затем Старший ушёл во тьму, мягко и сильный взглядом.

Она – одна. Одна с Господином Зеркалом. И двигаться – как-нибудь, как придёт. Тихо, только ветер с листвой чуть за окном.

Шаги свои слышно очень.
 

–  КЁЛ: – Ö Wи, почему я не тáхини, я хочу так же танцевать.

 

–  Ö WИ: – Агá, а тáхини думает, почему она не бородатый горшечник!..                          

                   Ничего, кё́фо, успеется.

 

Стало чуть прохладно, и она для начала решила просто попрыгать на месте.

Постепенно это ушло в танец. Тот, чистый, на который способны такие лёгкие существа. Кто со свежими глазами, с тёплыми руками, не слишком занятыми, часто спящими на полу и простых тканях.

 

–  КЁЛ: – Ö Wи, а разве на Старшего не действует?

                 Вдруг на него подействует больше, чем на Зеркало?

 

–  Ö WИ: – Старший – он сытый. Красивый сам. И гордый.

                   У него есть тóгри. Его тóгри. Она тоже красивая и гордая.

                   С чёрными глазами, как густые ягоды.

                   И прежде того – у него есть тáгъё – Порядок. И его держит.

                   Но действует – да, само. Как то, насколько тело-ми́чва его – от зверя.

                   Это забавно… Ба́з Дэр даёт вам, людям, тело – как у зверей,

                   а самих вас – как мы – просто и разных. Вот и натягивает вас между –

                   очень простым и любым-вольным. Натягивает – вот и движение.

                   Так и Старший – тем, что на него действует – он сам на Зеркало действует.

                   Так обряд вдвоём и проводят.

 

–  КЁЛ: –  Для тáгъё это обычным – что тагъё́ри сам в натяжение входит?

 

–  Ö WИ: – Да, это так.

 

–  КЁЛ: – Как же понять, в нужную ли сторону направляется, что натянуто?

 

–  Ö WИ: – Это в глазах и в Центре. Прежде – в Центре.

 

//

 

Тóгри / Тагáри – женщина.

 

Ми́ч – мясо, плоть, тело, материя; нечто осязаемо проявленное, материальное.

 

***

 

Что касается Господина Зеркала…

На его месте уже многое, да, пожалуй, что угодно – совсем напугалось бы, передёрнулось, сдвинулось, незаметно для самого себя, и просто стряхивая это пришедшее. Быстрее всего, что он начал уже внутри себя двигаться, но не хотел казать это при людях. Смущался? Боялся смутить? Нет, едва ли… Расслабился в себе перед извилистым усилием. Будто раскрылся в звериной мучительной ухмылке.

Его Тёплое-Берущее хотел, чтобы уж наверняка. Чтобы не показалось мало, и чтобы наутро в этом ни у кого не было сомнений.

Голос его, ночной и глубокий, сглаживающе вошёл в танец.

 

– Помнишь, говорил, что в своё время это было с кровью?..

 

Тáхини ни одним движением не показала, что услышала. Вела танец всё туда же. Медленно в крупном, иногда вибрирующе в мелком и вблизи. 

Нелегко танцевать без имени и одежды так, чтобы точно не для мужчины, но и женское. Ей удавалось, и это действительно, и действительно страшно.

Ранне-травные глаза в свете дрожащих огоньков. Без улыбки и напряжения мысли – как у небольшого зверя и немножко Неба.

Его Тёплое-Берущее мягко подошёл, встал возле. Небыстрым плавным движением достал из-за пояса вроде саблю (в складках рясы была не видна).

Да, сабля. Блестит красиво. Возле руки – шнурочки и что-то морское светлое – из тварей мелких морских.

Такая – сабля.

Что познаёт и каждым моментом, каждым малейшим движением-штрихом познания своего невозвратимо изменяет. Прорезает. Входит. И плотность чувствуется в руку и сразу – перестаёт быть. И всё.

 

– Помнишь, говорил, что в своё время это было с кровью?..

 

– Да.

 

Усмехнулась – с воздухом (танец – дышать много).

На глазах выступили слёзы.

Его Берущее держал саблю вниз – не действуя, но давая присутствовать.

Показывая – тáхини и Господину Зеркалу.

 

– Как думаешь, кто страшнее – ты или она?

 

– Не знаю…

 

Засмеялась, и показались слёзы.

 

– Вы обе. Поровну.

     Страшный – говорю «сильный». 

     Она отнимает жизнь, ты отнимаешь смерть. Обе сильные.

     На.

 

Спокойно, как на кухне.

Протянул ей саблю.

Менее спокойно, но тоже медленно взяла. И стали вдвоём.

Сильные. Страшные.

Одна – острая формой и мягкая на плотность (только внутри – кости). Другая – плавная и гибкая, острая невидным краем. Невидным сбоку, но прямо – даже на расстоянии страшно – как волной идёт. Одна – как тесто, цветок и глина – чуть розовым, светлым-тёплым. Другая серебрится. Обе – из стихии, из земли и движений давних. Но одна – не себя, не сама, но с такой же – само получилось, как ветер дует и яблоко зреет. Другая – точной уважаемой рукой и очень не просто. Вторая – одним моментом переводящая из жизни в не-жизнь. Другая – мягко, долго и больно из не-жизни в жизнь.

Две сильные. В одном движении.

Тáхини двинулась вокруг, как играя.

Оценила, как вторая чувствуется в руке.

И двинулась – в Áсцу и к этому вели. В пустом от людей, но наполненном другими Зале Зеркала. Не прикасаясь ею, подругой новой, ни к чему, кроме воздуха и тёплого света.

Пусть боевое, но именно танец. Не как кто-то один, невидимый, против, но как просто вокруг, и всё, и пусть как идут. И смерть ли? Так, сильно.

Эх, сильно должно быть Зеркалу!

Улыбалась и уже плакала. Слёзы текли вниз, не меняя открытого лица.

Сверкая глазами. Быстрая. Мягкая. Сухая. Обтекаемые. Уязвимая. Восполнимая. Быстрые. Свистящие. Тонкие. Податливые и обратно. Мягкие. Разные внутри себя – по ритму – то большое и гладкое, то меньше и в.

 

Старший тагъё́ри медленно отступил во тьму – в дальней конец Зала.

Был заворожен не менее, наверное, чем Зеркало. Если б не выводил лёгким веянием, то и сам бы заплакал. Мягкий и похожий на мягкую смертельную верхнюю птицу, сильный, с тёплыми глазами.

 

***

 

Она сидела компактно и тихо плакала. Не закрывая – ни плача, ни себя, ни от себя, глаза лишь. Чуть жёлтая, чуть розовая, чуть глина, чуть пламя.

Сабля спокойно лежала чуть перед и сбоку – равнодушная, остуженная воздухом полётов, снова нагреваемая помаленьку теплом масляных ламп.

Старший покинул Зал. Не отвлекая, тихо и незаметно – даже для себя.

Он видел её, тáхини, и сейчас. Не через стену, конечно, а в себе.

Потому что и сам он был немножко Зеркало.

Или нет, проще. Просто он был таким, на кого тоже действует берущее-смущающее – öч тóкъе-лáмхъе. Гонит кровь его. В границах большого своего тела, и более – завёртывал всё куда надо, сидел сейчас за стеной, в своей келье, с хлебно-хвойным дымом и малым условным образом Зеркала.

Сидел – и думал ли о нетёплом? Как отвадить от Города… Нет, быстрее, что не думал. Не думал, а просто был в горячем в себе, заверченном в эту сторону. Спокойный снаружи. Как кастрюля с кипящим, сильным.

Старший, похожий на мягкую верхнюю птицу.

Сидел, и вот уже вокруг не слышал.

 

Сидел Его Тёплое-Берущее и, незаметно для себя, уснул. Это благо для тагъё́ри – уснуть, сидя с тáгъё. Значит и сон будет с тáгъё.

Меньше смущающих снов. Меньше снов, что хотят быть истолкованы.

Что толковать? Какой заснул, такой и проснулся. Последние мгновения до и первые после. Потом – день. И хорошо ему засыпать с тáгъё. Чисто ему. Тепло, гладко и кругло. Уснул и не слышал.

 

Как сидела тёплая, маленькая. Плакала тихо, чуть всхлипывала, не думая о тех, кто вокруг. И совсем не удивилась, когда оказался рядом крупный и крылатый, что был слева от Зеркала (справа от неё).

Спустился с возвышения и сел рядом – неслышно совсем. Хотя, вроде, метальный, должен был звякнуть… Глаза смотрят.

 

Тэй цóлми [ты лёгкая].

 

Голос – мужской, конечно. Приятный. Быстрее, низкий.

И что, эти крылатые тоже кхён ба́з га разговаривают?..

Она подняла лицо и посмотрела на крылатого. Не испугавшись совсем.

Уже нечему было удивляться, а пугаться-то и совсем нечему. К тому же знаки-червячки на Зеркале – похоже, что двинулись. Ползли-стягивались в сероватом дымкé – в сторону пустующего места. Куда делся товарищ?

Это куда более жутко, чем крылатый.

Стало ясно, что крылатого она привлекла более, чем Господина Зеркало.

Да, перед стороной тáгъё слегка неудобно…

Но тáхини не смутилась, и если бы крылатый сейчас разорвал её тело на кусочки – быстрее всего, тоже не была бы удивлена. Она уже была готова ко всему. Пожалуй, с того момента, как Старший соизмерил её с саблей.

Смотрела в метальное лицо и постепенно переставала плакать.

Крылатый осторожно ткнул её в плечо пальцем и оказался даже не слишком холодным. Конечно, в Зале достаточно масляных ламп, металл нагреться…

Потом он тихо, почти шёпотом, рассказал ей…

 

Старший не слышал, как рассказывал, и уже спал совсем. Когда проснулся и вошёл – сразу, не умываясь – в Зал, тáхини там не оказалось.

Не оказалось там и одной из статуй – крылатого белого дэ́ра, того что слева от Зеркала (справа от предстоящих). Да, хорошо, что сегодня первым вошёл. Кто младший – крику бы поднял…

Не слишком на самом деле удивился.

Снисходительно покачал головой и чуть улыбнулся – не грустно, а так.

 

//

 

Тэй / Тэ́а – ты, твой, тебя.

 

Цóлма – утонченный, лёгкий, чистый и стремящийся к чистоте. Может предполагать

       момент осознанного усилия-стремления, особенно в отношении тагъё́ри.

 

***

 

Он тихо, почти шёпотом, рассказал ей. Что давно привлёкся её тонким.

Да, почти сразу – с начала смены её. Три смены Луны уже. Его смена – лет двести. Терпеливый. Сел и держит. Держит-держит. Вот… не стерпел.

Так оно же течёт внутри! Не просто…

Двести лет! Что, и кровь в Храме помнит?

Да какая там кровь… Это так, что один другому не скажет.

Что кровь – подумать, так и ведёт…

Так сидел, чистый. Огонь. Тепло. Дым. Тело. Движение. Всё мимо.

Сидел, держал. А внутри идёт. И вышло.

Сразу, говорит, привлёкся. Тонкая. И грустная, кажется. Затаённое что-то в глазах этих травно-зелёных. И звериное, и отпор, но и тайное-ждущее. И как носила себя хозяину. Что сгибала, как ветку, как стебелёк ветром. Строгая, почти без улыбки, маленькая. И цветом сама – как метальная чуть, родная. Волосы тёплым. Глаза – травой. В долинах – где Горы Заката – трава яркая.

Вот – затронуло.

 

Голос у него низкий. Да, с металлом чуть. Слова не всегда по-человечьи ставит. Часть звуков – из языка Храма – свистящее и тянет ветром.

 

– Простой ты, как твой хозяин. Не твоё ли дело – сидеть да быть с ним…

     Я-то здесь при чём?

 

А нэс тóка… Хё тэ́а-щви öч токъе́ са.

     [Я не знаю… Но ты трогающая сильно.]

 

Сказал, что хочет вернуться в Горы. И её с собой взять. Насовсем.

 

– На память, что ли? Я ж мя́сная, а ты – как ручка дверная или колокольчик   – вечный и твёрдый. Как будем?

 

– Не знаю. Да только идёт так.

 

– Глупый ты, хоть и крылатый. Ладно, ниже дна не утонешь.

 

Опустила голову и смущённо улыбнулась.

Сабля блестела с пламенем. Хлебно-сытные дымом травы догорали и ползли по углам запахом. Пламя ело масло. Доски пола и камни стен были спокойно и с тенями от пламени. Более терпеливые соратники крылатого не выдавали себя и продолжали видеться статуями. Даже всполохи света на метальных лицах не давали неспокойствия.

Его Тёплое-Берущее куда-то сгинул. Наверное, спать пошёл. Поздно уже…

Его Твёрдое-Несущее, Господин Зеркало…

Зеркало, извилистый их хозяин, был, кажется, всерьёз обеспокоен прерыванием обряда и исчезновением ближайшего (хотя бы в пространстве) товарища. Выражал это, конечно, не словесно – за неимением владеющего речью тела. И это по непонятности-чуждости своей смотрелось поистине жутко. Он шевелился-полз внутри себя, запутываясь в сложнейшие узлы – не перекрывающихся, но ложащихся друг в друга линий и точек.

Вот уж лабиринт – из такого не выйти! Узор течёт каждое мгновение, линии рельефом на поверхности – будто совсем не метальный! Углубления заполнялись серовато-сиреневым дымком, что полз и клубился, складываясь в ещё один, совсем уж безвыходный узор.

Если вначале – после исчезновения крылатого – Зеркало стянулся в сторону его былого местонахождения, то теперь, убедившись, что его там нет, продолжил поиски в остальных направлениях. Неожиданно быстро стягивались-скручивались узлы то в одном, то в другом месте его овального плоского тела. Будто смотрел и не мог увидеть отошедших в середину Зала. Распутываясь и стягиваясь уже в другом месте.

Хотя Зеркало не имел сходства ни с человеком, ни с кем-либо из зверей,

он смотрелся живым и пугающим живостью этой и чуждостью.

Все узлы эти, все сплетения, были надписью. Но некому было прочесть её.

Что там? Вопрос? Угроза?

Может, просто одиноко ему? Может, тоже хочет слезть отсюда и удрать куда-нибудь подальше… Вот только нечем.

Тáхини, опасаясь активности извилистого хозяина, тихо переместилась в центр Зала. Да, подальше от хозяина… Кто его знает? Заметит, кинется ещё!..

Слёзы почти высохли. Было тепло и стучало в горле.

Это – само. А так – готовность.

Не зря же здесь. Знала же, что не просто!..

Крылатый сидел рядом. Пах кисло-метальным и хлебно-травным (пропахся за двести-то лет). Осторожно трогал за плечо. И не холодный…

Так от неё уж нагрелся!.. Ладно, в ней тепла много.

 

– Слушай, а Он на нас не кинется?

 

– Быстрее, нет. Нет. Ему – если уйти только.

     Но… Его не так знаю. Он дольше здесь. Тоже как смена его…

 

– Он здесь не с начала Времён?

 

– Говорят, нет.

     Потом!

     Ночь уходит, полетели.

 

– Там сильно холодно? Я, конечно, жаркая, но всё же?..

 

Смущённо. Уже чуть улыбается. Голос закругляет.

 

– Сделаем, чтобы не сильно.

 

– Мясо есть?

 

– Будет.

 

– С сёстрами дашь попрощаться?

 

– Письмо напиши.

 

– Неграмотные мы.

 

Усмехается.

 

– Ну… Ну, ладно.

 

Двое тихо покидают Зал. Выход в подсобки низкий, так что крылатому приходится сгибаться. Хорошо, крылья твёрдые, не помнутся. Двигается бодро, не затёк. Хотя долго сидел-держал.

 

Низкими тёмными коридорами – в комнату и Скрытый Сад. Там, должно быть, сидят ещё сёстры. Попрощаться надо…

А если не отпустят? Нет, в Áсцу не к этому вели. К вольному, и каждый – своё. Не остро, но других не перехлёстывая. Это важно. И что в Áсцу дали – то вглубь и на много.

Что если Áрзу-герой там ещё. Ночью – его смена. Он от тáгъё – вдруг не пустит. Ничего, сочтёмся. Он нами ведётся – сам подвержен.

Выйти незамеченными из Храма можно только через Скрытый Сад – наверх. С крыльями же теперь! На человечьих входах-выходах – стража.

В Скрытый Сад – ход один – через окно комнаты тáхини.

В комнату пробрались тихо.

Крылатый оказался ловок и на удивление гибок (металл ли это?).

Хозяйки Светлой сегодня нет, не её смена. Так что темно сильно. Зато звёзды сильно есть. Дырки в Верхнее Небо. Одноногий прямо вверху висит – в окно заглядывает. И чуть различимы четыре головы – разноволосые уже слегка – из-под большого одного одеяла торчат. Спят сёстры. Ладно.

Не судьба, значит, попрощаться. Так уж ведёт.

Ещё кто-то рядом на полу лежит-дышит, тихий. Áрзу, конечно.

Вот ведь! Проводит время в эдакой масляной компании, а сам – в серое

с бурым и строгое совсем. Так оно и есть строгое. Геройский, держащий… Всю ночь на лютне играл да эпосы сказывал. Устал, спит теперь. Пусть.

И всё же…

Тáхини бесшумно наклонилась над спящими. С трудом в безлунной тьме вычислила нужный затылок – каким-то чутьём своим долгим. С едва вылезшими – тёмными и мягкими, как кошачья шерсть, волосами на светлой коже. Тихо провела пальцем.

Разбуженная чуть вздрогнула, затем с присущей девам-зёрнам лёгкостью перешла из глубин сна и смотрела глазами – днём небесно-ледяными.

 

 – Прости, сестра. Надо сказать большое.

     Я ухожу и, быстрее, что не вернусь совсем. Меня не ищите.                         

     Густому Цветку поклон, скажи, что станово Áсцу не забуду и, пока тёплая,

     буду вести, что от него. Вам удачно смену закруглить.

     Прощай.

 

Тихо поцеловала в светлую днём щёку. Льдистые глаза дрогнули, и подступило к ним. Чуть по щеке пролилось. Медно-травная тоже повлажнела глазами, мягко махнула рукой – уходящим жестом, и вылезла в окно.

Крылатый вылез вслед за ней. Вроде не зацепился ни за что.

 

В Скрытом Саду – свет звёзд. Деревья стоят большие. С разными листьями. Особенно сильное – волнистое-извилистое, на которое верёвочки со словами вешают. Стоит такое, стоит. А сколько слов. Всё – теперь слова одной будут совсем далеко, если будут.

Под деревом в колодце Здешней Воды плавают золотистые рыбки. Тоже как метальные блеском, красивые.

С крылатым переглянулись.

 

– Полетели?

 

Кивнул.

Встала, замерла. Маленькая. Фрукт. Зерно. Масло.

Доверчиво.

Сзади подошёл, взял руками крепко.

Крыльями взмахнул. Качнуло.

И полетели.

 

***

 

Сказывала, что не чуять холод ей помогает, что взяла в станове Áсцу.

От того Огня. Из Центра. Своего Огня. (Крылатый улыбнулся).

Но и неплохо бы какой еды. Лучше мяса. Совсем мяса.

Улыбнулся и сказал, что слишком светлый и верхний, чтобы убить кого-то – даже для неё, даже непролазного самого, даже противостоящего самого.

Но если есть что, можно повторить-перелить. Что если так?

Согласилась.

Сделал и протянул её ногу. Совсем ногу, от и до.

 

– Ой, это же моя нога! Даже родинки на тех же местах.

 

Посмотрела на оставшиеся своими. Оставались.

 

– Может, как-нибудь не столь явно, а?..

 

– Если мясо ешь ты, то это твоё мясо.

 

Дал ей нож из желтоватого. Как перо с себя снял.

Села разделывать.

Тем же не добытческим, лёгким жестом предоставил котёл с водой, горсть зёрен Верхнего Неба, несколько поленьев. И уж очень легко начал огонь.

И села готовить.

Привычно протягивая мясо на ветке огню, немного с ним всё же делясь. Хоть запахом. Не прибавляя. Сама себя. В себя же. Казалась сама медной в свете огня. Чуть суровой и этим забавной.

Крылатый сидел не к огню. Рядом и в сторону Заката, и последние уже лучи Солнца на нём. Со спины чёткий контуром, с какими-то рогами многими, и важный и тонкий такой.

Вокруг – горы. Они тоже холодные и чистые. Скрывающие давнее и верхнее. Каменные и давние камнем. Столько всего видавшие…

И крылатый – серьёзный такой здесь...

Медленным, как со стороны:

 

– Хочешь, верну тебе имя?

 

– Зачем?

 

– В Храме у тебя не было имени.

       Перед Господином Зеркалом у таких, как ты, имени нет. 

       Но ведь у всего… у каждого, что есть, должно быть имя…

 

– Чтó имя? Звук?

 

– Смысл в звуке. Дрожь. Вид и ощупь в звуке.

      То, какáя ты. И как это видеть через звук… 

      У тебя когда-то было имя?

 

– Наши имена маленькие и неважные. Они даже не очень наши.

 

– Говорю не о вас, а о тебе.

 

 – Сидя сейчас среди этих гор… Таких высоких. Так далеко от остального…

     Не могу сказать точно, что не моя голова торчит из под большого одеяла в нашей тёмной комнате,

     и что не моя плоть гнётся перед Твёрдым господином. Так скажу – если думаешь дать мне имя,

     придёт дать его и той мне, кого жарю сейчас себе на ужин…

     Почему эти зёрна говорят, что Верхнего Неба?

 

– Говорят так.

 

– Надо солить?

 

– У тебя есть соль?

 

– Найдётся.

 

– И для этого придётся тебя расстроить? (Улыбается).

 

– Скорее, настроить. Ближе – подействовать.

     Хотя… у тебя не то что соль, у тебя, похоже, вообще всё есть, но не твоё.

     И не будет у тебя своей соли, ты метальный.

     Разве под дождём посидишь…

 

– Я не ржавею. Если б ржавел, это было бы намного раньше.

     Знаешь, звёзды что?

 

– Ходы в Верхнее Небо.

 

– Да. Знаешь откуда?

     Когда Давний Жёлтый пришёл – сказал, что тихо будет, и чтобы не бились.

     Но Предыдущий Красный – ещё Давнее – быстрый был.

     Мы были его ратью. Быстрее и краснее тогда были.

     Жёлтый сказал, сложить оружие и к нему идти, и улыбался не широко, но сильно.

     Но мы не такие тогда были. Сказали, что с Красным оставим, и не сложим перед тихим,

     лучше вверх бросим. И бросили вверх свои копья.

     Они Верхнее Небо пробили и звёзды получились.

     На Верхнем Небе свои проснулись и часть сюда пришли и тоже с Жёлтым стали.

     Их теперь давними и зовут.

     А мы, кто давнее, так без копий и остались, хоть не сложили…

 

– И тоже к Жёлтому пришли?

 

– Разное было…

     Оно потом всё буквами перешло, записалось поверх. Так и мы металлом…

 

– А ты хорошо сохранился! (Смеётся).

     Да и без соли нормально…

 

Екатеринбург

Легенды Зелёной Реки. Часть II. Господин Зеркало. Фрагмент 8.

Просмотров 11
Рейтинг автора 4.803 ?
Комментарии
Чтобы комментировать, нужно войти.
v3.02