Легенды Зелёной Реки. Часть II. Господин Зеркало. Фрагмент 6.

 

 

У тáгъё вкус проса

Без соли и масла.

Кто снаружи – не тронет тебя.

Кто снутри – не пустит тебя.

Останешься между.

 

***

 

Пятеро отправились на смену. На смену другим пяти. На время – шесть смен Луны – половина смены Солнца. От тёплого далёкого Моря. От степей и рощ, звуком птичьих. От тёплого станова Áсцу – места молодых, неустрашимых.

Пятеро юных тáхини, цвет и блеск Áсцу. Пять сытных зёрен. В пустое и скрытое – точить себя и для дела – движением точить.

Мимо степей и города, что к Воде, и снова степей, и Гор стороны Заката.

На Закат – в Город Белый, к центру Устоя-Держания, центру обращённого Закона – к Господину Зеркалу.

Шесть смен Луны быть для него, быть к нему. Без имени и вещей, без своего. Затеряться и перейти почти. На пределе. Силой-зерном своим маслом, движением тёплым – двигать того, кто держит – и для многих, многое держит.

Пятеро – вызвались сами, и староста Цветок сказал, что да. Староста Густой Цветок – кто водит Áсцу – он знает Зеркало. Знает, какое ему.

Пятеро юных тáхини. Вернутся ли? Вернутся ли именем? Имена тáхини – небольшие и многие, чтобы не жаль. Лёгкие – что человечьим языком. Может, и какие ещё.

Пятеро вышли.

Юные и страшные плотностью. И тáхини что – лёгкие плотные зёрна, без себя, но в себе и густо.

Чёрная Льдинка – голосом с водой, волосами мягкими – от неба ночи и ветвей, глазами – от неба весны и бирюза. Светлая и тонкая. Холодом глаз – и если теплеет, то очень.

Ячменная Кошка – крепкая костью, быстрая и горячая, и смеётся. Плечи широкие. Широкие, жаркие цветом щёки. Глаза – густые чёрные ягоды.

Медная Пчела – угловатая и как течением обтёртая. Медовые волосы. Метальная тёплым кожа. Глаза – светло-травные. Движением суровая, и улыбка так. К Держанию смотрит, и как остановится, и в себе – горячо.

Хлебная Верёвка – глаза скользкими, что под листвой. Волосы Солнцем белые – в косицы. И быстрая, и легко, и здесь. К танцу и Держанию танцем. Жёлтым и сытное хлебами.

Синяя Ящерка – волосы пепельные крутятся сами в косицы. Глаза плотные вокруг, внутри – лесом, рядом – тонкое лицо. Лёгкая-тонкая и вокруг. Небольшое и Землёй сильно через, как травами прорасти.

Вместе – невысокие, носы скорее маленькие. Собой – плотные и острые. Быстрые-лёгкие, что зерно – тáхини.

Так – для Господина Зеркала. Идёт, что так.

Плотным.

Зерно-масло.

Кошка-тесто.

Глаза-рога.

Вода-глаза.

Блестит и колет.

Качает-крутит.

Огонь и нет.

Нет.

Качает.

Голод?

Голодному – голод.

Сытому – я.

Я здесь.

 

***

 

Станово Áсцу. Место молодых. Красивых. Не столько, что гладкостью молодых, сколько совсем. Быстрых. Не столько, что бегом быстрых, сколько само. Разных. Ярких. И бесцветным ярких. И горячих, и вовсе. И вместе. Вольных. Первое – вольных. И вольных невольными быть, если этим воля.

Áсцу кочует в стороне Восхода, по берегу самого Моря. От кромки Леса Зелёной Реки, и в сторону Жары, и обратно – по времени.

В станово Áсцу идут молодые из разных городов земель ба́з га и из любых городов, откуда захотят. Бывают там, сколько захотят. Берут быстрые, и внутри, и вглубь скрученные умения и уходят к своим.

Кто хочет, тот не уходит и продолжается здесь же – уже следующих своих к быстрому и тёплому ведёт.

Яркое и разное. Покрытое и непокрытое. Любое. Разноволосое. Безволосое. Извилистое. Густое. Застывая изгибами тела, в которых проходит Невидная Вода и крутит в Центре. Разжигая Центр так, что можно топить лёд Гор стороны Заката. Танцы, похожие на битвы и битвы, похожие на танцы. Пение на всех языках людей и почти всех языках не людей. Барабаны и лютни, флейты и боевые раковины. Лютни-луки с одной железной струной и поющей тыквой. Жужжащие трубы-стволы, что самый Центр касают.

Вот цвет земель ба́з га! Вот клубок умений и узоров здешних!

Водит станово Áсцу староста Густой Цветок. Строгий и сухой, жаркий и вращающий, сам отец уже, могучий – ритмом и словом, и сам. Тóгри его – Цветок-Пантера – чёрная и страшная верхним, красивая. Когда танцует, здешние витязи плачут от страха. Кажется им, что хозяйка Луна пришла их забрать-растянуть.

Кочует станово Áсцу в больших шатрах-клетках. Клетки деревянные тканью обтянуты, посредине – столб. В дожди один шатёр – как целая поляна – на большой танец.

Шатры ставят вокруг поля. В центре – костёр. На ещё костре – еду варят.

Как цветом и волосом разные, так и едой разные. Кто-то, говорят, уже ничего не ест, кроме воздуха и Воды верхней, Невидной.

 

***

 

Господин Зеркало – Его Твёрдое-Несущее – был надписью. Телом ему была пластина из ранне-желтого метала – овальная, ростом в полтора-два человеческих. Обрамление и подставка пластины – тоже из металла (чуть гуще цветом) – с то ли рогами, то ли чем – наверху. Внутри своего тела Зеркало был неглубоким рельефом. По всей поверхности на одну глубину. Одной толщины линиями. С множеством петелек и заворотов. Любил прямые углы с закруглением. Без острого – лишь за счёт пересечений острился. Кроме линий – штришки (придыхания и длина гласных) – чаще по два, как храмовая разметка на телах.

Читался Зеркало на том языке, что тагъё́ри взяли языком Храма. Много гласных подряд, много свистящего и рычащего чуть, но не хриплого. Воздушно, упруго – ветром и небыстрыми птицами. Без цепляний за плоть, его говорящую (в отличие от языка ба́з га).

Звуком Зеркало вполне нравился себе, но редко когда чуял себя всего сразу, а как начнут произносить его вслух, то и не успеют, он уже переползёт-перевяжется. И большой такой.

Ползал Зеркало чаще всего ночью. Когда в зале никого не было. Кроме соседних белых дэ́ров. Но они считаются статуи – во всяком случае, виду активного не кажут. Людей ночью тут нет, никто не смутится. Уже на утро войдут старшие тагъё́ри, посмотрят, оценят. Меж собой обсудят. А ему что? Перевернулся уже.

Да и не каждую ночь полз. Иногда только одну петельку или штришок поменяет, и находится себе дальше. Вот и ищи, где перешёл!

О чём он был? Да, не сказать так… Обо всём, быстрее. Так – около и вокруг, поэзией. Но с направлением на чёткость. Тáгъё держит, как-никак.

Тагъё́ри говорили, что через него кажется им всё, что в мире. Или то, что в мире – с него считывается и идёт. Быстрее – и то и то.

Если с него в мир – то, на движение его воздействуя, можно многим двигать, а если с мира в него – то видеть и предугадывать многое.

За это и звали его на языке людей – Зеркало. 

Так вели тагъё́ри через Зеркало свою власть. То ли знают они все кусочки-травинки-ветерки через него. То ли направляют его, и через это большое может направится – хоть волны, хоть людское большое. Зеркало – и сам не знал толком. Да и что ему, написанному, ходить-разбираться никуда не надо. Удобно.

Вовсе неплохо быть написанным. Только щекотно немного.

 

***

 

Зал Господина Зеркала – размером с поляну или просторный двор. Высота потолка – как летают небольшие получистые птицы. Парадного входа нет. Есть несколько боковых – из подсобок и окружающих зал коридоров.

Высокие стены сероватого камня. С наполовину выступающими колоннами. Вертикальные небольшие окна.

Всё простое, формой – к прямоугольному с чуть обветренными краями. Пол устелен досками, давними здесь, уже обтёртыми. Можно ходить без обуви и валяться где придёт.

Куда обращены лица – у стены без окон – тот, кто Господин Зеркало.

Вокруг – статуи белых дэ́ров держания, дэ́ров тáгъё – из того же металла, что обрамление Зеркала. Белые дэ́ры – что защищают, придерживают, прогоняют лишнее и манят нужное. Внешне кажут себя как могучие витязи

с крыльями и копьями-мокáва в руках. Спокойные, гордые такие.  

 

***

 

Прижаться щекой к стене тёплой. Шершавой. Серая, чуть к жёлтому и кажутся ракушки давние. Круглые, витые. Ребристые.

С Моря, что было здесь когда-то. Когда другое всё было…

Интересно, кем был тогда Господин Зеркало?

Нам сейчас – на наше время – одинаковое всё здесь. Всё то же. Закрылись. Как ракушка. С крышкой такие бывают. Закрылись и внутри.

Солнце ещё не село. Надо Солнце. Что важнее расстояний. Наравне с Водой и той ещё Водой.

В Храме дали нам ещё кусок крыши – чтобы с Солнцем, когда захочется. Доски тёплые, лежать можно. Хорошо. Небо. Птицы какие-то. Может, с Моря даже. Может, с Леса. Может, не птицы.

Внизу – Город. Крыши плоские. Тонкая река здешняя вьётся.

За Городом – вдалеке, как облачные, неплотные – Горы стороны Заката. Большие, давние. Жутко. Сколько там? Сколько оттуда?

Стороной Восхода – далеко, дня три скакать – бродит наше станово Áсцу. За ним – Море теперешнее. Большое, непонятное. Мы – кто из Áсцу – к нему ближе, чем другие в этих землях. Теперь Господин Зеркало – наше Море. Смотрит, колышется.

Ещё две смены Луны и поскачем, сестра, обратно. На подаренных за труды храмовых конях. Сами уж от седла отвыкли – забавно… Там, глядишь, и волосы отрастут, снова разными станут.

Сейчас – расстояния нет. Трудно малость. Но это – как принести. Как кусок, которым делишься. И как песня, которой делишься. Песня. Это мы с тобой, сестра. И это красиво.

Да, как улитка в раковине, снаружи твёрдой. Или даже как червячок в яблоке. Снаружи устойчивое, недвижное, а он внутри выгрызает, извилистым ходит. Так и мы в Храме. Крутимся.

В зал дневных танцев и много движения, в Скрытый Сад, на крышу – Верхнему-Тёплому показаться, снова в зал – с Áрзу или кем ещё из молодых боевое крутить-стучать. Раз в пять дней каждая из нас – к Господину Зеркалу – в движение. Качать-заводить.

Шесть смен Луны. Не покидая стен Храма. Без имени. Без вещей своих.

По кругу внутри – как червячок в яблоке!

 

***

 

Когда приехали на свою смену – одежду, украшения и амулеты положили

в пять сундуков. Закрыли храмовой печатью-узлом. Унесли куда-то.

Нам состригли волосы. Потом омовение. Потом выдали одежды. Тáпа и саван – вот и вся одежда. Ладно, вроде не холодно… Выдали храмовые браслеты, нанесли разметку поздне-красным. Как деревом пахнет.

На следующий день познакомили с Господином Зеркалом.

Было почти не страшно.

И танцевать не сложно. В Áсцу к этому сильно вели, нового не пришлось. Тут главное, чем наполнено. Это – как говорить.

Комната нам – одна на всех. Уютная. Одна дверь. Одно окно в Скрытый Сад. Полати на всех, одно одеяло. Едим тут же. В шашки играем. Áрзу приходит – геройский.

На стене маленький образ Зеркала. Иногда жутко ночью – вдруг двинется.

Еда хорошая. Мяса много. Некоторые тагъё́ри не едят мясо, но мясо в Храме есть всегда.

Музыки много здесь. Áрзу-лютнист проводит с нами вечера – то в комнате нашей, то в Скрытом Саду. От стороны тáгъё приставлен он к нам, чтобы не скучали, чтобы говорили через него, что хотим. Он сейчас из младших.

Из тех, кто мёдом (есть это в его глазах). Худой, с мягкой узкой бородой на остром лице и улыбкой куда-то в сторону. Áрзу почти каждый день в Зале Господина Зеркала, и может бывать со своей лютней много часов подряд. Это как нить из клубка. Тянет, мотает. Это важное. Через это – движение и сплошь. Вернёмся стороне Восхода – долго будем его помнить.

Ещё звуки – барабан – как корыто, плоский, с двумя палками. Флейты – звуком густые, чуть с ветром. И тарелочки из поздне-жёлтого металла (далеко слышно). Это всё бывает в Зале Господина Зеркала – на обряде.

Между прочим, Его Тёплое-Берущее, Старший тагъё́ри Храма прекрасно играет на флейте. Бывает, ходит во время обряда краем Зала – с неважным видом. Как мимо шёл, подсядет к музыкантам, достанет из рукава флейту и начнёт тянуть-вытягивать. Как вытягивается в Центр или из Центра. И так и стелешься с этим перед Зеркалом и перед неясно Чем. И как видишь, как Центром видишь-чуешь – не Лес, не Море, не Сад или сестёр или здешнее ещё что – но как не тут совсем. Другое. Без контура и цвета. И стелешься, обтекаешь, вьёшься. И чисто совсем. И не то, что светло – как темно, быстрее – до совсем, до грани, до светлого.

 

Но самое, что в дрожь и уводит – это храмовые песни. Упругие и льются. Как Воды струя. Язык, звуки его – воздушные, ветреные, прохладные, как с Гор стороны Заката (так и говорят). И слышно – как воздуха струя идёт и идёт, и только направление внутри чего-то меняется – того, что направляет. И быстрее хорошо, что язык словами не понятный – это что мимо слов идти может.

Поют храмовые девы. У них гладкие, чуть к ранне-жёлтому лица (почти одинаковые). С широкими носами. Чуть угловатые-гранёные, но не острые, как спелостью внутренней смягчённые.

И волосы не растут, а на головах сверху – храмовая печать поздне-красным – как если бы горшками или вазами здешними были. Одежды – длинные, как у тагъё́ри – зелёно-серые, нижних земляных цветов. Глаза – лиственно-зелёные, весенние какие-то. Смотрят тепло и тихо, медленно. Так могут смотреть большие кошки. Безмысленно и власть в этом.

Девы эти не разговаривают ни на языке людей, ни на языке дэ́ров. Я вообще не слышала, чтобы храмовые девы с кем-нибудь говорили. Только поют – на языке Храма, что зовут языком Верхнего Неба. И как дрожит звук, выходит и наполняет Зал. С силой такой.

Можно подумать, что не девы они, а тыквы-кувшины, принявшие формы дев и пришедшие служить стороне тáгъё. Áрзу тоже шутит на этот счёт. Бывает, они поют на обряде с его лютней. Тогда и он не быстрый, льющийся.

Вдруг они и в самом деле тыквы?

Медленные и тёплые фрукты – на службе стороны тáгъё, стороны Держания, стороны крепкого, сказанного, схваченного и хватающего, держащего и ведущего, дающего Путь.

Путь слов, путь линий и узлов. Смен тьмы и света, отражений смены Луны и Солнца, постоянства и повторения – через равное – звуков и слов, вроде ветра – сочного ветра песен Храма. Гудящих в утробах – этих бездумных, через жёлтое светящих. И стучащих, и тянущих, и вертящих-гнущих – через наше, через своё и собой. Что качает-трогает – куда? – самого господина, господина Твёрдого, господина Несущего, Господина Зеркало.

 

Екатеринбург

Легенды Зелёной Реки. Часть II. Господин Зеркало. Фрагмент 6.

Просмотров 13
Рейтинг автора 4.973 ?
Комментарии
Чтобы комментировать, нужно войти.
v3.02