Легенды Зелёной Реки. Часть I. Горшечник. Фрагмент 4.

 

***

 

Встреченный оказалась кем-то истончённым – не уставшим, но привыкшим, не удивляющимся уже. Как после долгой погони. Как уже столько видел, и сил положил на эту погоню, что, и брать не хочет, когда догнал. Так сжился уже с погоней этой, и не идёт ему из неё выходить. Бежать-нюхать – привычнее.

На вид – мужчина, но тонкий. Одежды дикие. Борода, остановленная одним движением, не слишком ровным – и не думать о форме – как кирпич или деревяшка обрезанная. Как не важен вид, а просто – чтобы не слишком. Так и волосы – на одну линию, чуть выше плеч.

Глаза, подумалось – как чёрное пламя. Неуловимое и сквозь. И глубоко, и другое, что не взять, не удержать.

Представились крылья. Как птичьи крылья. Но нам чуть нелепо – человечья фигура с птичьими крыльями. Нет, быстрее, у человека должны быть человечьи крылья. Интересно, какие они?..

Оцýл-тóка окрикнул его каким-то именем (я не разобрал), и тот ответил мягким воздушным голосом.

Решили провести некоторое время, сидя на поваленном дереве (твёрдое и не очень страшное) – недалеко от тропы. Я уже устал, шли с рассвета. (Про Оцýла молчу – его дымно-грибному телу, кажется, и три дневных перехода без остановки – как в ладони хлопнуть).

От предложенных лепёшек (остались из города), дичайших плодов Леса и воды родниковой – встреченный отказался. Причём явно не из вежливости. Хотя и вежливость тут какая? Не хочешь – не бери, мало ли, кто таков! Похоже, они просто не были его пищей.

Оцýл болтал с ним о разных мелочах, связанных с дорогой по Лесу, и, слово за слово, зацепил за историю о его собственной жизни, которую сам Оцýл, кажется, и так знал неплохо. Эта хитро-умная болотнокожая штука решила, что мне – раз уж оказался в Лесу (выберусь ли?) – будет поучительно послушать столь трогающую историю. Одного из бывалых этого Леса обитателей. И обитателя, быстрее всего, не изначального. Всё же просвечивало, что встреченный в своё время был человеком (другое – когда и каким?). Но забрало его в Лес крепко, до Центра, до Невидной Воды, и по времени – быстрее, что насовсем. Подтверждением тому был не столько отказ от лепёшек и плодов, сколько то, что можно назвать скоростью. Его скорость не была скоростью человека. Его движения, ритм их и свобода – такое из людей – разве, в первые годы их, когда имени своего не знают.

Но более – как животные, кошки те же.

И взгляд, что напомнил о пламени, и не напомнил о шебуршащих за ним мыслях.

 

***

 

Однажды наступила весна, и ветер со всеми своими многими запахами принёс запах тыквенной каши. Такой, основательной, что можно мешать с просом. Я чуть удивился.

Сидел тогда в доме своём в Городе. Из окна запах – от ветра. И вспомнил кашу – она как плоть. Не как плоть, как есть она – с кровью, а как была бы, если бы такая, как снаружи. Тёплая, вроде глиняной на вид, но живая и именно, что плотная. Тут и не пахнет красным да кислым. Солёным – может. Слышал, в городах стороны Заката тагъё́ри говорят такую поэзию, что Ба́з Дэр слепил первых людей из глины. Тагъё́ри нашего Города говорят такую поэзию, что из каши. Хоть это, быстрее, поэзия, но идёт так. Такое – дышащее, тёплое, греющее.

Так я тогда подумал, когда ветер наступившей весны принёс запах этой каши.

 

//

 

Баз Дэр – «Большой Дух» – условное обозначение высшего божества,

       образ которого не слишком ясен и не конкретен.

       Собственного имени в языке ба́з га у него нет.

 

//

 

Тогда я тоже был тагъё́ри. Не большой. Жил в Городе и служил, как и большинство тагъё́ри – в Храме и Дворце. Так, по мелочи – принести, водрузить, выкопать, разметать, присмотреть. Волосы и бороду носил, какие попало. Да, был так себе тагъё́ри – надо мной ещё не пели из Книги Посвящений, и я не был в общих ритуалах. Так, знал что-то для себя.

Собственно, чем я был тагъё́ри?

Может, у нас в Городе это просто для многих и само… Тогда можно ходить важным, прямым. Одеваться в сероватое. И мятой пропахший.

Тагъё́ри взял порядок и держит. Другим может дать. Народу. Не от себя, но как через. Тагъё́ри следит – что сказать другому, а что между своими.

Хотя и говорят некоторые, что тáгъё и ÿ́льча – это – в Центре своём – одно и то же. Просто тагъё́ри не скажет внешнему, что он в Центре – тот же, что и ÿльчáри. А ÿльчáри до этого и дела нет.

Тогда и я об этом думал, но так, слегка.

Простой был. И ладно.

Сейчас – из Леса – оно совсем по-другому видится...

 

В Лесу я оказался тоже по небольшому (со стороны) делу. От Храма назначили сторожить грядку с тыквами. С храмовыми, стало быть, тыквами.

Думаю – ладно. Тыквы и тыквы. Сторожить вполне можем. И поливать и всё, что надо. За храмовым огородом иногда приходилось присматривать, да и в детстве в огороде копался. Ладно.

Вот только зачем в Лес?

Про Лес тагъё́ри, как известно, вслух не любят говорить. И чтобы народ туда ходил – вроде как, не дело это – ему, народу. Так и не их сторона.

Ÿльчáри – другое дело. На то они и ÿльчáри – что сами по себе, с них и спросу нет.

Вот только многие в Городе знают, что тагъё́ри то и дело наведываются в Лес. Причём некоторые – весьма надолго. Не кучно – по одному, реже по два. И без пожиток туда идут. Как будто и спать там не придётся. Или на ветках, что ли?

Конечно, их народ прямо не расспрашивает. Да и кому какое дело?..

Что Лес? Пусть себе стоит. Главное, чтобы сам к нам не пришёл! Говорят же, что только с виду деревья, а так – всё намного гуще.

В Лесу – Река. Но к Реке – никто не идёт. Знают, что если придёшь – уже не выйдешь. А если выйдешь – то неизвестно кто.

Так тогда думал. Сейчас – многое перешло, сам видишь.

Что было – сейчас расскажу, но словами всего не вылить…

 

Лес из нашего Города не виден. Перед ним холмы, где ближние реки текут.

Пошли мы – человек шесть. Кроме меня – несколько младших тагъё́ри, один из старших – в серой рясе, со всеми браслетами, и сам – Старший тагъё́ри Храма, тот, что при Зеркале. По-человечьи звали его Тёплым-Берущим. Своего имени ба́з га у него не было, а на языке Храма приближённые иногда звали его каким-то кричаще-свистящим звуком, каким зовут совсем верхних птиц. К языку Храма я тогда не подходил, поэтому звук не запомнил.

Что сам Тёплый-Берущий пошёл с нами, сразу показалось мне неожиданно большим. Уж очень всё важно-густо.

Прошли мы холмы, прошли ближние реки, и оказались в Лесу.

Вполне себе Лес, как виделось тогда. Вроде, зелёный. Вроде, деревья. Большие такие. И листья у них большие. Чем дальше шли, тем выше были деревья, и тем больше были их листья. Неба нашего уже не видно – и как что-то зеленоватое вместо. И свет как вокруг. И всё казалось – вокруг шевелится-дышит, но как невидное. Страшно было ли? Быстрее, нет. Простой для этого был, тогда не думал.

Пришли на поляну. На поляне грядка – земля привычная, остатки прошлых стеблей. Возле – хижина. Из веток здешних. Крыша из листьев. Очаг есть, циновка. Ладно, ночи у нас тёплые, подойдёт. Недалеко – ручей. Вода хорошая, вкусная. То есть обычная вода – как для человека.

Младшие мотыгу достали, начали грядку вскапывать. Тёплый-Берущий со вторым старшим достали семена – мешочек с собой был – на полу в хижине разложили. Тёплый-Берущий бутылёк с поздне-красным достал (то ли сýра сливовая, то ли кровь, то ли ещё что). Травинку сорвал, надрезал, и стал на семенах писать – как храмовую печать – вроде узелка закрученного. На каждом семечке. И слово говорил. На языке, что в Храме. Тихо, главное, чтобы семена сами услышали. Потом травы зажёг – курильницу тоже с собой принесли. Над семенами покрутил.

А они лежат вместе все, и кажутся, уже каждый – в своё. Как разные чуть, но имя одно, как написано, а что будут – разные чуть. Ну да, тыквы и тыквы, а форма, цвет, всякое – чуть разные. Так подумал.

Потом старшие тагъё́ри семена с пола собрали и – со словом тоже – посадили. Тихо, со словом – в землю. Водой из ручья полили, и остатки поздне-красного сверху. И тихо.

Стоят все – вокруг – как закопали кого.

Старшие тихо слова пели – и в землю.

И Лес.

Большой, и как обступил и слушал. Прислушивался и молчал.

 Только дышал тихо.

Как взгляды из-за деревьев казались, но не глаз, а непонятно.

Жутко.

Потом выпили воды, и под вечер ушли. Я остался.

Сказали – воду брать из ручья (можно не кипятить), фрукты в Лесу лучше не брать – мало ли, дрова брать осторожно и не слишком. Одеяло оставили, ведро для воды, посуды кое-какой, крупу (ячмень, просо – что обычно едим), муки для лепёшек, соли, масла жёлтых цветов, несколько рыб вяленых.

«А заварки?» – было обнаглел я. «И так не до сна будет», – мягко усмехнулся Тёплый-Берущий и похлопал по плечу. Да уж, не до сна.

Пообещали раз в неделю заходить, приносить крупы и рыбы.

«И чтобы Лесом не ушёл», – пошутил напоследок кто-то из младших.

И ушли.

И остался с Лесом один. С Лесом и делом. Ладно.

Одежды, вроде, хватает, да здесь и не видят – не важно. Одеяло тёплое.

Еда – так у нас еда и в Храме простая была. Кашу на день сваришь – и ладно. Что фрукты не брать – жалко. Скучно только кашу да рыб. Так ведь фрукты – от Леса – неизвестно во что уведут-перегонят – изнутри и наизнанку совсем.

Так тогда думал.

И без людей – скучно…

Так думал.

 

Ладно, сам согласился. Хорошо – флейта с собой есть. Простая – шесть дырок. Специально я музыкант не был, но для себя и так – можно. Так и не слышит никто. В смысле – люди. А кто ещё? Ещё кто?

Семена политы, ладно. Вечер – можно в хижине.

Очаг зажёг немного. Дров ещё днём взяли.

Посидел. На флейте поиграл.

Медленно и дрожь – тьма подступает – в дверь видно. Песен попел. Человечьих, потом кхён бáз га. Потом опять человечьих. Храмовых не знал. Ладно…

Кто второй-то? Второй-то кто будет?

Так – одному. Кхён ýрцни. Öч ýрцни-йе – уединенно. Но кому-то – слово сказать. Не тельному пусть. Самому Лесу? Лесу… И кто на всё? Бáз Дэр?

Бáз Дэр. Öч тóка. Хоть не ясен, не лицом-фигурой. Не нам хоть… Но всем. И Лесу. И Лесу… Кэй Бáз Дэр!

Кэ́а Бáз Дэр щва тóка!..

Что Лесом – нет, не боюсь. Да, не боюсь. Хоть отдам. Да, отдам себя, а не жалко. Один ведь. Есть – есть. Нет – нет. Вот только жутко. Отдать-то – отдать. Это переход. Всё равно будет. Сам момент – вот жутко. Не боишься перейти – а переходить жутко. Лесом. Первым, незнакомым, тёмным. Дышащим, влажным.

Смотрел на огонь и думал в сторону Леса. Как вокруг и Большой. Непонятный, и как дышит. Как сгустился – стянулся к хижине, прислушивается ко мне. Это и есть öч цзýн – как говорят – Очень и Жутко.

Öч цзýн-йе тóка.

Кэ́а цзýн са!

Вот оно – приходит. Так зовёт, и встают на край. И на краю. И вот.

 

Лёг под одеяло и перешёл – на первый раз в сон.

Лес был вокруг.

Тихо звучал. Шорохи и далёкие крики. И кто-то совсем сверху.

И кто-то, кажется, в толще земли. И сами деревья.

Я привыкал. И Лес привыкал ко мне.

 

//

 

Кхён бáз га – на языке ба́з га.

 

Урц – один.

 

У́рцни – первый, одиночный. «Кхён ýрцни» – в одиночку.

 

У́рцни-йе – уединение.

 

Öч / Ÿт / Öт – «да» – частица утверждения, используется и как определённый артикль.

 

Тóка – берущее, трогающее, активно воздействующее через контакт

       (не обязательно телесный), важное, значительное.

       Как приставка после имени – при обращении – подчёркивая важность собеседника для говорящего.

       В то же время, при назывании себя – подчёркивание собственной подверженности,

       готовности к восприятию. (Оцýл-тóка, Кёл-тóка). 

 

Кэ́а Бáз Дэр щwа тóка!

       «Следую Большому Духу, Берущему-Трогающему»

       – обращение к безликому высшему божеству. 

 

Цун / Цзун  – жуткий, великий, сильный, непонятный, устрашающий,

       восхищающий, стихийный, не имеющий постигаемого порядка.

 

-йе / -йö – приставка обозначения множественности и общего понятия от признака.

        «Кáх-йе» – друзья, дружба. «Цýн-йе» – жуть. «Тóкйе» – взятие; то, что берёт.

 

Са / Со / Сэ / Съё – усилительная частица в конце предложения – «да», «поистине».

 

***

 

Утром было мирно, тихо – казалось.

Кашу сварил, позавтракал. Набрал немного дров – из сухого.

Смотрел на деревья – мягкие и не холодные. Зелёное вместо неба.

Днём появился – кто-то.

Вышел из Леса, стоит и смотрит.

Человечья фигура, большой, сильный, мужчина, на голове рога по бокам – как у буйвола, но почти прямые – в каких-то бусиках.

Кожа – клубнично-красная, из одежды – вроде юбка. Принёс ведро воды. Сказал, чтобы я подливал эту воду в свою – что из ручья – один к пяти-шести, и уже этим поливал грядку.

«Это по тáгъё нормально?» – осторожничал я.

«Высшие твои знают. Всё согласно», – успокоил рогатый.

Голос глухой, как из большого ведра.

«Что-то они про тебя не упоминали…»

«Так оно интереснее, – рогатый хмыкнул и сощурил свои непонятные рыжие глаза, – ничего, скоро войдёшь. Бывай!»

Неопределённо махнул когтистой рукой и скрылся в Лесу.

«Да, воду нашу сам не трогай, а то не выйдешь!» – крикнул уже не видный.

Спокойный какой-то.

 

Развёл воду. Полил.

Поиграл на флейте.

Возле грядки. Как бы им – фруктам нашим. Пусть слушают-привыкают.

И так пошло.

Утром варил кашу, жарил лепёшки. Ждал рогатого. Перекидывался парой слов, принимал его воду, смешивал с ближней, поливал грядки. Играл на флейте или пел песни. Или и то и то – попеременно. Иногда – танцевал. Тихо, возле грядки. Своё – небольшое, мужское. Суровое, тагъё́рское.

Вечером смотрел на огонь или на то, что вместо неба. Звёзд не было.

Как ды́мка. И деревья – почти во всё – сверху.

Первые дни рогатый был единственным вторым лицом со мной.

Хорошо – мужчина. Хоть и не человек. Должно быть – дэр из Леса. Смотрел спокойным, но сильно на разговор не шёл. Предлагал ему каши и рыб. Он ухмылялся и говорил, что он – совсем другое.

«А ты вообще тельный?» – я спросил как-то.

«Ведро ж таскаю», – сурово улыбнулся.

Иногда бывал чуть более весел и заговаривал первым.

В какой-то момент в бусиках на его рогах появилась пара маленьких бубенчиков ранне-жёлтого металла. Забавно.

Вода в его ведре – как пить дать, с самой Зелёной Реки.

Конечно, её не трогал – как сказал рогатый.

Сам понимал – не просто это. Раз – и всё.

Наливал в ведро ковшиком на длинной ручке. Аккуратно.

Это – Иная Вода. Сложно – чем – но Иная.

И как блестит-светится из себя что ли. И запах – какой-то тельный.

Но не грязным, а очень даже чистым. Именно – как слишком чистым, непривычно чистым. Как основа, источник, изначальность какая-то.

Жутко от такого и ведёт. 

 

Через какое-то время – пару недель, и как незаметно – тыквы стали всё больше задевать моё восприятие, всё неспокойнее было ходить к ним, быть возле них.

Формой своей они стали переходить в очень знакомое, другое и левое здесь – человечье женское тело. Оставаясь тёплыми лишь с Солнцем и холодными в тени. Твёрдыми и сырыми. Уязвимыми и не жалко, как были бы тыквами. Но всё-таки…

Как ворочаясь во сне. Не как в утробе – но как из кома глины. Или теста. Сразу по всей, и в нужных пропорциях. Намечаясь-проглядывая – как бабочка в куколке. Затем – выступая контуром. Всё более явно, даже уже в своё-разное, отличаясь – одна от другой.

Пока не открывая глаз, неизвестно каких. И ртов. Не дыша ещё.

Вместо ожидаемых тыкв на грядке, свернувшись, мирно спали десятка полтора дев. Было ясным, что существование их в этом тихом овощном виде должно вскоре закончиться. И каждое утро, выглядывая – да, робко и смущённо – из хижины, смотря в сторону грядки, я был готов уже не удивиться, увидев их сидящими, зевающими, неспешно беседующими (на каком языке?) сонными ещё голосами.

Быстрее всего, странно чувствует себя человечье существо, обнаруживая себя в первый день свой – уже полностью готовым, без детства полузвериного. Вечером – ещё плод. Наутро – герой. С теми, правда, плодовыми формами.

Примерно в то время стала к моей хижине подходить дева.

Оттуда, из Леса.

Одеждой красноватая (вроде платья). Волосы большие.

Глаза – птичьи какие-то – верхним гордые.

Сначала – в светлый день пришла, встала у стены хижины и молчит.

Смотрит вокруг, и спокойно.

Я, было, подумал, что она из Города – тóгри (женщина) обычная. Обрадовался, хотел подойти, да что – броситься тёпло к ней, хоть и не по порядку – нэц хён тáгъё – сказать, что забрало меня совсем к этому Лесу.

Что боюсь, не выйду. Боюсь и не знаю – надо ли, и что надо, и буду ли.

Она – рукой остановила-махнула, и как густо невидным чуть от неё.

И чую – девой она передо мной – чтобы увидел. А так – хоть по кустам-травам растечётся, хоть поверху застучит, в ветвях скроется – кто знает?

Сказала, что навестить пришла, чтобы не скучно было.

 

//

 

Тóгри / Тагáри – женщина.

 

Нэц хён тáгъё – не по Закону.

 

***

 

Кахэ́, у тебя есть имя?

 

Ласковая. Покрывающая. Мягкая. Могучая птица.

 

– Имя хён ба́з га подойдёт?

 

– Вполне.

 

– Ладно, моё имя хён ба́з га – Ö́кца.

 

– Ö́кца…

 

Кажется, пробует имя на вкус. Слегка облизнулась.

 

– Ö́кца, знаешь, что означает твоё имя?

 

– Нет, мы не знаем смысл наших имён ба́з га

 

– Всё хорошо. Значит, что всё хорошо.

     Направлен к тому, что Ба́з Дэр доволен тобой.

 

Ба́з Дэр?

 

Ба́з Дэр – на всё.

 

– Значит имя стороны Держания…

     Думал, тэ́й-щвиÿльчáрини, стороны Воды…

     Разве ÿльчáри верят хён Бáз Дэр?

 

– Всё хорошо, кахэ́. Нáдчмини сáхо. Не беспокойся.

     Попробуй, что нет, что сразу ÿльчáри и что сразу тагъё́ри.

     Есть то, что Вода, и то, что Закон. Но это – как мы возьмём.

     Каждый – своё и для себя.

     Но сам – не Вода. И не Закон. Сам – как есть.

     Есть и есть. Вот чтó сейчас? Только честно.

 

//

 

Кахэ́й / Кахэ́ товарищ, друг, приятель, сообщник.

 

Тэ́й-щ – ты (с почтением).

 

Нáдчмини сáхо! – буквально «никакой он» – ободрение, как «нечего волноваться».

 

Тагáра / Тáгра / Тóгра – человек, мужчина.

 

Кахи́ / Кё́фо / Кё́фу – уменьшительное от «кахэ́й» друг, сообщник.

 

//

 

Я сказал тогда, что думаю о том, что простые тагáра называют входить друг в друга, и что уж очень она женщиной для меня.

Опустил глаза. Наверное, погорячел и загустел.

Красная засмеялась, сказала, что это всё тыквы виноваты, и что я молодец. Сказала, чтобы разжёг очаг и кинул туда храмовых трав.

Сделал.

Потом она кинула своих – что из Леса. Влажное и проникающее – обволакивающее. Быстрее, сладкое. Сказала, чтобы встал лицом к очагу, на расстоянии двух шагов, и закрыл глаза.

Смеялась рядом своим великим смехом, большие волосы тряслись по плечам, и глаза вглубь.

И правда закрыл глаза и только слышал смех.

Потом замолчала, и тихо. Огонь в очаге чуть шумит. И травы.

Запах такой плотный.

Красная неслышно идёт по хижине. Кажется, заходит сзади.

Стою, и сердце как в горле уже бьётся, и темнее, чем если бы просто глаза закрыл. И как в ушах шумит.

Запах цветочный. Но через многое. Через...

Дыхание её рядом…

Совсем рядом.

А потом…

Хорошо, что хоть два шага до очага. Не то упал бы. Лицом в огонь…

Но равновесие удержал.

Примерно так. –

Как проникло, прошло сквозь спину – и во всё изнутри. И как будто кровь в два раза гуще стала.

Да, будто кровь в два раза гуще стала.

 

Вдруг – голосом Красной – не в ушах, а внутри, в себе: «Ну, привет, кё́фо».

Хочу рот раскрыть – не раскрывается.

Мыслями – внутри думаю – «Привет».

Смеётся.

Тоже внутри.

Ласковая, бережная: «Ну что, страшно?».

Улыбается.

Внутри.

Внутри улыбаюсь в ответ.

«Подойти к кувшину, хлебнуть воды», – от меня.

Без слов, но явно – подтверждение.

Как глазами кивает, только не глазами, а всё равно.

Подходим, берём кувшин, отхлёбываем, глотаем.

«А если не вернусь», – во мне – страх.

«Кто не вернусь?», – усмехается.

«Заберёшь и в Воду кинешь».

«Сам Вода. Давай споём».

«Давай, а как?».

«Ты веди звук, а я жать буду».

Начинаю негромко тянуть «а», поддаваясь ей.

Она движет связки, язык, губы – идём разным.

Перехожу на другие гласные. Ведёт звук.

«Не человечий язык».

«А сам ты человечий?».

«Сейчас – пожалуй, нет».

«Да почему же? Человечье – тоже разное. Пойдём, на тыквы поглядим».

Киваю.

Идём.

Тыквы лежат уже почти здешние, и соком в себе – видим – перетекают. Медленно ворочаются и улыбаются во сне. Милые.

Нами – тепло и Вода, наверное. Густое – Водой-кровью. Что Иной Водой.

В целом – приятно.

Было бы человечье зеркало – страшно бы в нём смотрелись. Хотя… Для другого, постороннего – и не заметно должно. Только через глаза, разве.

Хорошо, что зеркал человечьих в Лесу нет.

Удивлённый, и почти до предела, я:

«Мы что, правда, вместе?»

«Ну да. Ты мне, – стороной улыбается, – доверяешь?»

«Что мне остаётся? А ты… где?»

«Где-где… Здесь».

«Я могу тебя увидеть?»

«Ну… это не совсем увидеть, но можешь».

«А как?»

«Попробуй переставить Центром – на то, что голос».

Иду на голос Красной, чую собой гордое и мягкое, Воде подобное. Свободное, растрёпистое какое-то, тёмное. Мягкое. Как чуть больно. Жгучее-сладкое где-то.

 

Сварили проса. Поели.

Поиграли на флейте тыквам. Они улыбались и росли.

Послушали Лес.

 

Ночью она поклонилась и ушла.

 

Наутро тыквы проснулись и перегрызли свои стебли.

Я выхожу из хижины, а они уже стоят, и глаза открыты. Все шестнадцать. Все живые, целые. Круглятся в светлом. Одинаковые почти. Без волос. Цветом тёплые. Глаза – зелёные оказались.

Потом сели и начали петь.

Без слов, просто – чтоб было, для начала.

Не осмысленные, не человечьи. Что бутыли, что тыквы пустые, в кого прольют-перевесят могучее полное тáгъё, и будет ими держаться-вести и дальше и песней тугой.

Да, жутковато – видеть такими неосмысленными в человечьих формах.

Это как ночью встал и, не просыпаясь, творишь. Или как сýры перепил и переходишь в пустое, а телом продолжаешь. Только у них гулкое и тёплое ветром. Ветром стороны Тепла, что над степью, над травами и колышется жаром своим и травами пахнет.

Ветром… но мне, что женщины, женское что – особенно жутко.

Ладно, сам.

Сидели, пели.

Пока жутким вело, чтобы двинуть хоть – принёс воды в кувшине.

Сначала не понимали. Потом взяли, отхлебнули по очереди, дальше поют.

Хорошо.

 

Вечером пришли два тагъё́ри из младших – простые, младше меня ещё. Принесли тыквам одежды – повязки-тáпы, платья длинные, сандалии.

Серо-зелёных, тагъё́рских цветов.

Тыкв одели, нанесли поздне-красным храмовые печати – на головы сверху (простой какой-то древесный запах).

Поставили в ряд, и повели на тропу в Город.

Мне сказали, чтобы назавтра возвращался. Что молодец, хорошо всё провёл – от старших поклон.

Попрощались и ушли – вместе с тыквами.

 

***

 

Я остался один.

Тишина страшная. Только птицы где-то сверху шуршат. И не птицы.

Сварил проса. Без масла уже. Поел.

Сел в хижине. Страшно. Кто снаружи? Сел снаружи. Страшно. Вдруг в хижине кто? Сел у порога, открыл дверь.

На грядке – пустые стебли засыхают. Тыквы ушли.

Небо или вместо неба зелёным.

Темнота сходит.

Вечером пришла Красная. В больших волосах – светлый цветок, и среди волос – в тонкую косицу, и на ней ракушки речные (из самой Реки?).

Нарядная.

Смотрела долго.

 

– Всё сделал? Вернёшься Храму?

 

– Не знаю…

 

Тáгъё даст ли тебе что? За то, что был герой. За то, что был один.

      За то, что держал себя.

 

– Мне надо ли?..

 

– Надо ли?.. А что сам получил? Что в тебе?

 

– Я один, я натянут – подобно струне.

 

– Ты натянут их формой?

 

– Их светом.

 

– Ты видел их свет?

 

– Как из щели сверкнуло, из во сне приоткрытого глаза.

 

Ты натянут иль форма твоя?

 

– Если бы я был я, а форма – форма,

      я кинул бы форму в очаг, и был бы одним из вас.

 

– Из кого – из нас?

 

– Из вас, дэ́ров – нетельных.

 

Вдруг – как заботливо.

 

– Ö́кца, кё́фо, ты думаешь, я – лесной дэр.

 

– Ты не можешь быть человеком.

 

Улыбнулась.

 

– Твоё дело здесь было – тыквы, моё дело – фасоль.

     Я вернусь к фасоли, ты можешь вернуться Храму. Могу проводить до Города.

     Я – Э́цфо, заклинательница из нижних кварталов.

     Та, кто читает фасоль и сны.

 

– Я слышал о тебе, Э́цфо. Даже тагъё́ри Храма ходят к тебе за советом,

      хотя ты – стороны Воды. Нет, кахи́, я не вернусь Храму.

      Мне нечего там делать. После Леса. После того, что я узнал.

 

– Лес говорил с тобой?

 

– Не словами… Но в Храме меня ничего не ждёт.

 

– Если хочешь, оставайся.

 

– Тьма не нагонит меня?

 

– Ты не будешь один. С тобой будет Лес.

 

Э́цфо протянула мне кувшин. Я понюхал, и это была вода.

Я отпил, и это была Иная Вода – вода Зелёной Реки.  

 

Я стал лёгким и остался Лесу.

 

***

 

Встреченный закончил свой рассказ и, чуть улыбнувшись, посмотрел вверх, где виднелось небо или что вместо неба.

Кисло-зелёный провожатый мой, хоть знал, должно быть, эту историю, казался погружён. Согласно кивал жёлтыми своими жабьими глазами.

Мне ещё предстояло переварить услышанное.

Поклонившись, именем Реки поблагодарили рассказчика. Поклонившись в ответ, скрылся в опустившейся тьме.

 

Устроились на ночёвку.

Оцýл принёс плодов и возможной воды.

Поужинав, я завернулся в плащ и лёг на кучу листьев (не заполз бы кто). Оцýлу было сложно доверять – исходя из моего ощущения, но другого не оставалось. Надеясь, что утром не обнаружу недостачи пальцев или носа, уснул, предался Реке. Не нуждаясь во сне, кисло-зелёный товарищ размылся по Лесу. Но, должно быть, наблюдал за мной. Как ни как, ему поручено довести меня до госпожи Реки – Кáйви. Невидная нетёплая опасность, о которой толковал Кýрпа, грозила и людям и дэ́рам, и городам и Лесу.

И сейчас мы на одной стороне.

 

– Ö Wи, Левый Ветер мой, разве Лесу и Реке может грозить опасность?

     Они же вечные. Они были до людей и будут после.

     Реке ли просить у людей поддержки?

 

Отвечала белая подруга.

 

– Тебе ли, горшечник, заботиться об этом? Заклинатель Кýрпа, твой друг,

     говорил тебе о нетёплой опасности, грозящей и Закону и Воде.

     Он отправил тебя к Реке, чтобы ты поведал госпоже Кáйви об этой опасности.

     Но не думаешь ли, что и опасность, и путь к Реке Кýрпа придумал только для того,

     чтобы ты – горшечник – кое-что узнал, кое-чему научился?

     И лишний раз переглянуться с госпожой Кайви…

     Но это так, негромко. Пока – продолжай путь.

     Нам предстоит ещё много интересного.

 

Мягкая. Левый Ветер.

Насмешливая.

Глубина тьмы Леса в её глазах.

 

Екатеринбург

Легенды Зелёной Реки. Часть I. Горшечник. Фрагмент 4.

Просмотров 12
Рейтинг автора 4.989 ?
Комментарии
Чтобы комментировать, нужно войти.
v3.02