Легенды Зелёной Реки. Часть I. Горшечник. Фрагмент 2.

 

***

 

Друг мой Кýрпа-заклинатель сказал, что я повезу Книгу.

Сказал в последний момент, чтобы я не успел передумать.

Смущает-натягивает, и ладно. Да кто я такой? Куда оно мне?

Вечером сидели в святилище, пели имена Реки, пили чай. Свет масляных ламп и мятный дым.

Кýрпа сказал про Книгу. Что утром. В Большой Город.

Какая Книга? Я читаю только руны ба́з га. Ими больших книг не пишут.

Потому и повезу, чтобы не смутился ещё больше – написанным, не унёс собой... Кýрпа хитрый. Это его заклинательские дела.

Да, я – стороны Воды, как все в нашем городе, как сам Кýрпа.

Но может ли Книга быть стороны Воды? Может ли Вода быть Книгой – пойманной, вписанной, остановленной?

Идти долго. Пустые дэ́ры полей по дороге…

Кýрпа успокоил, что пойду не один. Со мной пойдёт дева, с кем ел мясо в полях в стороне Восхода – пару смен Луны назад.

Да, я помнил эту быструю лёгкую деву. Её звали Чкáна. Она была из станова Áсцу, места молодых-вольных, куда уходят те, кому не идёт жить в городах. Станово идёт берегом Моря, поёт Солнце, трубит в трубы, бьёт в барабаны, и это ярко и густо.

Чкáна была одной из тáхини – дев-зёрен, кому почти никто не нужен и почти никто не страшен. Красивая и вольная поддержка. За такое не зацепишь – ветром улетит…

 

На рассвете Кýрпа пришёл в квартал горшечников к моему дому.

С Книгой и девой.

Книга лежала на телеге о двух колёсах. Она была размером с небольшой стол. В переплёте поздне-красной кожи, закрытая хитрым замком ранне-жёлтого металла. Тем же металлом на обложке крепко вделана надпись. Конечно, это оказались не руны ба́з га. Узлы и петли, штрихи и колечки… Сложно представить, чтобы человек мог читать это. Ни строк, ни путей – откуда разматывать? Из центра или с края? Быстрее, что не узнаю.

Не моё…

Дева была красивая и небольшая, плотная и быстрая. С тёмными глазами тёплого сохраняющего зерно зверя. С округлым носом и широкой вольной улыбкой. Волосы спутаны в бесцветные под Солнцем косицы.

Тёпло-масляная кожа. Ранне-зелёные одежды – короткие штаны, рубаха.

Из амулетов на шее – чей-то зуб. Быстрее, что зверя, для человека островат.

Чкáна помнила меня. Неглубоко, но тёпло обняла за плечи.

 

В дорогу взяли шерстяные накидки, небольшой котёл, просо и сушёных рыб, несколько лепёшек. Вода должна быть в ручьях по дороге. Хворост тоже найдём.

Идти до Города дня два-три. Нам – впервые, но дорога прямая. Лес в стороне  Холода – значит Солнце чуть слева. Через поля и пустые травы, через реку здешней воды – в Большой Город.

Там Книгу придёт доставить во Дворец.

Кýрпа напутствовал нас именем Реки, мы с Чкáной взялись за обтёртую предыдущими пальцами ручку телеги и начали путь.

 

//

 

Тáхини / Тáхинэ / Тáхнэ – «масляное зерно» – обозначение девы особого настроя и образа.

       Подчёркивает независимость, боевой дух, компактность и наполненность в себе,

       готовность к самоотдаче через изменение.

       В широком значении – наличие этих качеств – не только для девы (и не только для человека).

       В узком – девы, живущие не в городах и селениях, но в станове Áсцу – «месте молодых-вольных».

       «Тáхини тэ́дчъё» – «тахинский свет» – сила и стремление существ образа тáхини.

 

***

 

Скажу чуть о себе.

В этот раз, когда мои имя и кровь вернулись из Зелёной Реки, я живу девятнадцать солнечных лет в городе стороны Воды, что к Теплу от Реки и Леса, к Восходу от Большого Города, к Закату от Моря. 

Моё имя Кёл. Это имя на языке ба́з га, языке дэ́ров. Я не знаю его значения, как большинство людей нашего города не знают значения своих имён ба́з га. Но если бы я выбирал, означать ему огонь или пепел, я выбрал бы пепел, потому что пепел останется и после огня.

Дело моё связано и с огнём, и с пеплом земель.

Я горшечник.

Мои руки делают горшки и тарелки, чаши и кувшины для людей нашего города. Делают иногда и что с глазами – образы Госпожи Реки. Конечно, я не один горшечник в городе. Нас в квартале десятка два. Руки старших делают вещи весьма тонкие…

Меня вело стать горшечником уже бóльшую часть моих лет. Моего друга Кýрпу привело стать заклинателем-ÿльчáри, служителем Госпожи Реки.

Он старший ÿльчáри нашего города, хотя лет ему столько же, сколько мне.

Я знаю Кýрпу всю свою жизнь, с ним мы делили детские игры и отроческие секреты. Когда я уже становился горшечником, он бесцельно ходил с ветрами за стеной города – в стороне Холода. В стороне, где Лес и Река. 

Вдруг пропал, и мне не говорили, где он. Через шесть смен Луны, появился – тонкий просветный юноша, острый и лукавый, как быстрый зверь.

Не говорил, где был, но я не сомневаюсь, что в Лесу у Зелёной Реки.

И видел Госпожу Кáйви…

Он не признаётся, но так говорит о ней… Я знаю, что видел.

Мы остались друзьями, и я часто бываю в святилище на холме в стороне Холода. Мы играем на флейтах, воскуряем сытную запахом мяту, поём проникающей дрожью имя Реки. Обо всех тонкостях своего служения Кýрпа не говорит, но чуть веет сквозь него.

Однажды сказал с непрямой улыбкой:

 

– Запомни, кахэ́й – наши подношения не нужны дэ́рам. Дэ́ры и так сытые.

     Подношения для них – что ягода земляники после миски проса с мясом.

     Нам тоже не придут наши подношения. Дэ́ры не торгуют.

     Им бывает сытно от нас совсем другое.

     Но если дрожит и подступает кислым к глазам – это то, к чему ведёт.

     Это не поймать, и это как Огонь в Центре.   

 

//

 

Кахэ́й / Кахэ́  – товарищ, друг, приятель, сообщник.

 

***

 

Помню, говорили с Кýрпой про Огонь.

 

Спрашивал его:

 

– Большой Огонь… Тот, что мы берём от другого Огня. Один от другого.

Должен ли он что-то тому Огню, от которого взят?

Должен ли Огонь другому Огню?

 

Отвечал:

 

– Быстрее, что Огонь и есть Огонь. Нет «этого» Огня и «другого» Огня.

        Должен ли Огонь сам себе? Быстрее, что нет.

 

– Но должен ли Огонь быть Огнём? Если он есть, если он взят, принесён,

        поддержан – есть ли его сторона – быть Огнём?

 

– Быстрее, что Огонь – либо есть, либо его нет. Когда его нет, он не думает

     – быть ли ему или «должен ли он быть». Ведь его нет.

     И когда есть – не думает об этом. Ведь он уже есть. Быстрее, что так.

 

– Но думает ли Огонь о том, кто поддерживает его?

     О том, как сделать так, чтобы тот поддерживал усердно.

 

– Нет, это не дело Огня. 

 

– Что говорим Огнём – не то же, что Водой?

 

– Огонь – свет-жар. Вода – поток.

     Вода – на всех и внутри.

     И Огонь – на всех.

 

– Кáйви – Огонь?

 

– Тебе – да. Если посветит. Если согреет.

 

– Кáйви – Вода?

 

– Да. Она и есть.

 

***

 

В дороге рассказывал это Чкáне. Рассказывал ещё что. И всякие левые сказки, какие вёл в меня друг Кýрпа. Пели недлинные песни.

Чкáна рассказывала о станове Áсцу, о сёстрах-зёрнах, о старосте Густом Цветке, о барабанах-горшках и лютнях-луках, о праздниках Солнца и Луны. О Море. Заманчиво, может, дойду до них когда-нибудь. Если угодно Реке – если течением-веянием к тому принесёт.

 

Кругом – поля города – просо и ячмень. Дальше – пустые травы.

Стороной Холода – Лес виднеется, к стороне Заката – Горы.

Тёплый ветер. Полынь. Дикий ячмень – как волосы.

Вечером жгли костёр, варили просо. Спали попеременно. Левые и невидные не ходит, но в дороге – своё. Ночь не слишком холодная.

Летучие мыши летали. Быстрые. Без звука, мягкие – как чёрные тряпочки.

 

Следующим днём пришли к реке здешней воды. Неширокая, водой чистая. Берегами – большие узкими листьями деревья, тень от них. В воде – белые с жёлтым чистые цветы. Рыбы плещутся.

Залезли в воду. Не слишком холодная. Запылились по дороге…

Теперь наш запах уйдёт ниже по течению, придёт к Зелёной Реке.

Кýрпа говорил, что река здешней воды идёт в Лес и уходит в Зелёную Реку – Иную Воду. Река почует нас. Может, придёт к нам невидно. Может, сегодня ночью…

 

Чкáна сидела, открытая Солнцу и ветру, небольшая, тёплая цветом.

На спине у неё рисунок – под одеждой был не виден – поздне-красным, во всю спину, закрученный вглубь себя. Петли и штрихи, вроде тех, что на внешней коже нашей (ха, уже говорил «нашей») Книги.

Спросил:

 

Рисунок на твоей спине – что он означает?

 

– Что означает?.. Не знаю. Я не видела…

 

– Но ты же знаешь, что у тебя на спине что-то есть. Кроме кожи…

 

Знаю, конечно. На что похоже?

 

На цветок. На Море. Похоже на те петли, что на Книге, которую мы везём.

      Откуда он у тебя?

 

Это сделали тагъё́ри – служители Храма из Большого Города.

     Они приходят в станово Áсцу на праздник Высокого Солнца

     – в самый длинный день и самую короткую ночь.

     Мы танцуем весь день, поём имена Солнца и Реки.

     Танец с палками – там музыка от ударов палок, одной о другую – как в битве.  

     Приходят заклинатели-ÿльчáри из вашего города.

     Приходит Э́цфо – заклинательница фасоли – из Большого Города, где Храм.

     Она говорит с фасолью, с камнями, смотрит на Солнце,

     рассказывает о Лесе и Реке. Наши витязи идут за ней по берегу Моря,

     тихо выхватывают песок из её следов и втирают в свои косицы.

     Она большая, как большая птица, как дерево.

     Приходят и законники-тагъё́ри из самого Храма. Они бьются длинными посохами.

     Они в широких серых одеждах. Храмовые девы – без волос, с печатью-узлом на голове

     – поют песни на языке, который у нас не звучит в другое время. Ветреный язык.

     Это язык их Храма.

     Быстрее, что на нём и написано у меня на спине. Но я не знаю о чём.

     Эту надпись законники впечатали в мою спину, чтобы я не пошла в Храм.

 

– Не пошла в Храм?

 

– Да. Два раза в солнечном году пятеро из нас – дев-зёрен – тáхини – из станова Áсцу

     отправляются в Большой Город в Храм. Там они танцуют для их дэ́ра, их божества

     – хозяина стороны Закона. Туда берут только тех, у кого нет узоров на теле.

     Чтобы он – их дэр, их хозяин – не различал их и не тосковал, когда поменяемся.

     Для этого же им сбривают волосы и лишают имён.

     Я не захотела ехать в Храм и приняла эту надпись – как откуп.

     Чтобы не уходить из Áсцу, станова Солнца.

 

– Храм – это опасно?

 

– Те, кто вернулся, мало говорят об этом. Быстрее, что им не разрешают.

        Но только… не все возвращаются из Храма.

        Как не все возвращаются из Áсцу в городá, откуда пришли.

        Хотя многие из нас родились уже в станове – у тех, кто не стал возвращаться…

        Оставшиеся в Áсцу продолжают вести вольное, и когда уже косицы побелели.

        Оставшиеся Храму – мне страшно думать о них…

        Куда их ведёт?..

 

Я вспомнил нетёплую в полупустой клетке – в моей комнате. Как она там?..

 

Чкáна спросила:

 

– Ты никогда не хотел уйти в станово, вести волю?

 

– Я? Нет, я… горшки.

 

– Ой, у нас этих горшков… У нас в Áсцу прекрасные горшечники.

     Ты мог бы стать одним из них.

 

Теребила меня за рукав.

 

– Мои горшки – городу. Так пришло.

 

– И каждый день – встать, идти в квартал, в мастерскую…

      Кёл-горшечник, ты не с Водой!

      Ты не ÿльчáри, ты – законник, сероватый и тесный!

 

Несильно, но тёпло стукнула в плечо.

 

– Просто… просто моя Вода – такая.

        И… кто бы говорил… С твоей тагъё́рской спиной.

 

– Это – откуп.

 

Так и толкали Книгу. По пыльной дороге. В телеге о двух колёсах. Книга блестела узлами с Верхним, словно посмеиваясь над нашей болтовнёй.

Не боялись ли мы лихих людей? Что привлекутся Книгой…

Кто здесь мог быть лихими людьми? Те же – из станова Áсцу. Оттуда Книгу и везём. Нужна она им! Там такое и прочитать никто не сможет. Выгодно передать? Кому передать? Храму? В Храм и везём. Можно подумать, нас там какие почести ожидают… Сомневаюсь.

У меня оружия не было, кроме совсем ритуального – неострый нож для разделки подношений. Так что был настроен лишь на мирное общение.

Зато у тáхини вид был весьма боевой.

Так и шли.

 

***

 

Несколько смен Луны назад – в конце зимы – горшечники нашего квартала наводили порядок в общих мастерских. В каком-то пыльном углу наткнулись на большую клетку – почти в рост человека. Из тонких деревянных прутьев, с основанием из досок.

На клетку никто не претендовал, и я зачем-то взял её себе.

Конечно, я не собирался держать в ней птиц или иных тварей. Без пользы стеснять – в наших землях не повелось, для куриц – маловата и чистая…

Просто поставил в комнате возле стены. Может, хранить в ней что…

Вечером сидел один. Зажёг масляный светильник и воскурил мяту с именем Реки. Смотрел на огонь. Вдруг – краем – заметил в клетке движение.

Тени от огня? Пригляделся.

В клетке двигался силуэт девы.

Как тень. Или радуга, но без цвета.

Танец – скользящий, мелким – без страсти. Как не по мне. Как вода.

Ни звука. И взгляда её не видно.

Я тихо подошёл и сел рядом с клеткой.

Танец втянулся в лишь дрожь, и села на доски. Острая внешнем, мягкая ли в себе. Как воском. Как маслом. Посмотрела – и как сквозь дым. Если открыто – проткнула бы, посмотрев… Тенистая.

Я спросил ту, что виделась девой – кто она и здесь ли.

Она ответила – тихим бесцветным голосом – что её тело уже несколько столетий лежит в воде – в колодце, в храмовом саду в большом Городе.

Её дали воде, чтобы оставить воду Здешней. Так она оказалась заперта, отгорожена Здешней Водой – и не вернулись её имя и кровь в Зелёную Реку, в Иную Воду. И не вернулись её глаза Верхнему Небу. Так закрыта она здесь.

Я спросил, могу ли я чем-то помочь ей. Она ответила, что нет. Голос её был погасший привычным, и когда замолчала, стало очень тихо. Она сидела, свесив одну руку меж прутьев клетки, и я не решался тронуть её.

Через чуть время – тихо исчезла, как пар, как радуга.

 

На следующий день я рассказал всё моему товарищу Кýрпе. Кому как не заклинателю-ÿльчáри знать пути неуловимого.

Кýрпа внимательно выслушал. Взволнованным не казался, хотя мог и спрятать. Непрямо улыбнувшись, сказал мне, что не всем словам следует верить. «Особенно словам радужных. Для кого ты – глиняный. Особенно, если они видятся девами, когда ты видишься мужчиной». В себе сказал ещё что-то, но я этого не слышал.

Себе решил думать, что дева – дэр или тень дэ́ра – стороны Леса и Реки.

Но если то, что она говорила о Здешней Воде – правда… И после слов Чкáны о том, что кто-то из сестёр-зёрен не возвращается из Храма…

Если… Когда вернусь из большого Города, надеюсь узнать больше.

Так – вспоминал вечерами тенистый её взгляд. 

 

***

 

Кусок драконьего ветра. Холод и простор. Синее небо. Солнечный свет на высоких стенах. Густая жёсткая трава и колоски-волосы. Волосы Госпожи Реки – ранне-зелёные, хлебные, мягкие… Я не увижу её. Кусок ветра в твоих колосьях, твоих репьях и полыни. Запах Неба и зверя. Не зверя, змея. Твёрдый и кислый, холодный. Кусок драконьего ветра.

Приоткрыл бы застёжку книги, откинул тяжёлый переплёт. Драконий ветер листал бы страницы. Перемешал бы знаки-узлы. Нет ключа. Оставь ветер в своих волосах. Я сам запутаюсь, вплетусь в эти узлы. Ветер свистит. Шумит в траве. Открыть кувшин с запасом воды – в горле кувшина свистит. Кожа пахнет хлебом и Солнцем. Травы и высокие стены. Синее небо.

Звук трубы со стены.

Подходим с книгой к Дворцу.

Дворец оказывается высоким домом почти без украшений, лишь незамкнутое кольцо на крыше – как рога или Луна.

Узкие окна. Стены тёпло-серого камня.

Вправо и влево идёт стена, из-за неё – цветущие деревья.

Яблони. Пахнет и летит белым.

За деревьями виден ещё большой дом с кольцом. Догадываюсь, что Храм.

Снова звук трубы. Похоже, нас увидели.

Из дверей, украшенных плетёным узором, выходит стражник. Идёт к нам, весьма приветлив.

Чувствую, что Чкáна смущена. Я тоже. Книга привычна – спокойна. Блестит с Солнцем метальными узлами надписи. Запомню уже скоро эти узлы, хоть не прочесть. Свыклись по дороге.

Оставшийся путь к Дворцу идёт вверх по пустому месту, поросшему полынью и прочей травой.

Стражник идёт вниз, к нам навстречу, даже без лишней ли улыбки, но привычный со своим. Спокойный и милостивый, каким легко быть человеку с оружием, хотя его двойное копьё-мокáва едва ли знает вкус крови.

Я и Чкáна ждём приглашения.

Ветер вокруг. Со стороны Дворца – чуть яблони.

Зачем я здесь? Кто я этой Книге? Я не знаю, что здесь написано. Не знаю, ждут ли этого во Дворце. По дороге с Чкáной шутили, что вдруг там написано, чтобы тех, кто эту Книгу привёз, сразу скормили драконам. Нет. Не при чём я здесь. И почему я говорю «я», а не «мы», хотя здесь Чкáна, эта быстрая дева-зерно. И кто она мне? Вернусь в город, она – в своё станово. Мной будут горшки. Каждый день.

Я не увижу Лес. Я не увижу Реку. Я буду думать о них, но не увижу глазами. Зачем Кýрпа отправил меня сюда, в Большой Город, с этой Книгой? Должен ли я что-то узнать? Если узнаю, войдёт ли в меня? Застрянет ли?

Ктó я здесь и чей я?

 

– Свой. Останешься, ветер. Будут горшки – тихо спой песню, и ветер будет выходить тобой, но не выйдет. Кто через много смен Луны и Солнца возьмёт твой горшок, раскрутит обратно, и услышит твою песню. Этим и будешь тёплый.

 

– Кто ты?

 

– Я – ветер. Та, что приходит слева. Та, что приходит первой.

 

Показалась мне лёгким-быстрым среди полыни и диких колосьев.

Сразу запомнились её глаза – серые или чуть синие, но такие глубокие, что казались чёрными. И родинка под левым – скрытое ли лукавство. Сырно-жёлтая кожа и пепельно мягкие волосы. Непрямая улыбка на тонких губах.

 

***

Я подцепил её, как сухой репей на пустыре.

Я назвал её своей Собакой, своей тенью, Левым Ветром.

Не знал её имени и звал Ö Wи, как ö ви́эöт вакáхъе – «чистое-веющее».

 

Уже вчетвером – с Чкáной и Книгой – стояли среди травы и ветра, ждали стражника.

 

//

 

Вакáхи / Wакáхи – дуть, веять, течь – приводить в движение без видимого усилия.

 

(Ö – «ö» – как «ё» без начального «й» – открыто, «w» – в губах.)

 

***

 

Стражник подошёл. Чуть улыбнулся и повёл нас вверх по дороге к Дворцу. Остались в комнатах стражи.

Умылись, пили земляной чай.

Было время до обряда передачи Книги, и я решился выйти в Город.

Совершить ещё одно омовение.

 

Омовение толпой.

Проскользить по этим взглядам, этим незнакомым носам.

Откуда столько невиденных? У нас в городе стороны Воды все друг друга знают, все приветствуют. Тут – все незнаемы, но одни просят, другие предлагают. Выйти к базарной площади. Ткани и рыбы. Зёрна. Дым приготовлений. Запах пищи, будущей пищи и того, что было пищей. Запах цветов – вплетать в волосы. Крики и спор. Громко называть свой товар. Тележки с фруктами. Лица. Плечи и ноги. Ноги коней и большие их глаза. Лавки горшечников (своё всколыхнулось) – да, есть, на что посмотреть. Глиняные флейты и барабаны-горшки. Лавки резчиков по дереву. Маски. Образы Госпожи Реки с бисером в паучьих глазах. Лавки кузнецов. Метальные образы Зеркала – узлы – знаки Закона. Цветные перья. Снова ткани. Узор непрямых плодов. Сами непрямые плоды – в тележке торговца. Проехал. Стороны Тепла везут? Сейчас есть не буду. Не до того.

Внутри подступает. Волнительно.

Скоро во Дворец. Скоро обряд.

Омовение.

Омовение улицами.

Омовение пространством.

С площади базара – на тихие улицы. Стены серых камней и деревья. Тень. Пыльная трава. Запах цветов. Цветут яблони.

Возле стен отдыхают стройные псы.

Прислонился к стене. Огляделся.

Рядом – большое дерево с маленькими листьями. К ветке привязана верёвка, на верёвке палка. На палке сидит девочка, обхватила руками верёвку и качается. Какое-то лесное, какое-то нечеловеческое, нестойкое развлечение.

У меня даже голова закружилась.

Девочка – с длинными хлебно-светлыми волосами, в поздне-зелёных одеждах, узкое лицо. Тихо поёт песенку на незнакомом мне языке.

Замечает меня. Спрыгивает с палки и подбегает. Заглядывает в лицо.

Глаза Камня и Неба. Сильное в её взгляде. Берущее-толкающее.

Открытый взгляд.

Слишком открытый для взрослого человека.

Так и смотрит не осознавший себя каким-то. Не покрывший взрослыми играми, где учишься прятаться, учишься не резать и не быть порезанным.

Слишком открытый для человека.

Так смотрел бы сам Лес, смотрела бы Река.

Сделал, не видя, смешно-твёрдым своё лицо, но смог принять взгляд. 

Девочка забавно морщит брови и узкий рот (как раковина-монета).

Жестом приглашает побегать по дорожке.

Киваю в ответ. Чувствую бесцельный захватывающий азарт.

Девочка кричит каким-то птичьим звуком и мы бежим.

Я стараюсь бежать не быстрее девочки, бежать чуть позади. Она маленькая и тонкая. Вдруг она начинает бежать быстрее, чем я могу в полсилы. Я бегу уже в полную, но она обгоняет меня, и я смотрю на её волосы, как жёлто-белый огонь, только сверху вниз – трепещут-танцуют.

Девочка останавливается.

Я пробегаю ещё чуть и останавливаюсь рядом, дышу.

Девочка подходит ко мне и заглядывает в лицо.

Вместо глаз у неё – глаза паука – как по нескольку чёрных бусинок.

 

Госпожа Кáйви.

 

Я сворачиваюсь лицом в землю и мной трясёт беззвучным смехом.

 

Через время я поднялся. Ещё не стемнело.

Стараясь меньше смотреть по сторонам, пошёл обратно к Дворцу.

Дорогу всё же запомнил…

 

Когда вернулся, Чкáна играла в шашки с одним из стражников.

Вместо доски расстелили чей-то красный платок, клетки проложили верёвочками, а фигурами были морские раковины. Женские – раковины-монеты (её рот!), мужские – конусы.

Не успели доиграть и нас позвали к обряду.

 

***

 

Драконов во дворце не оказалось.

Драконом показалась сама принцесса. Твёрдое и давнее в её взгляде.

 

Тонкая крепкая дева сидела в высоком кресле. Большие, мягкие, метально-тёплым волосы, поздне-красное платье с мехом по краям.

Смотрела внимательно и строго. Смотрела на Книгу.

Сильное-быстрое чуть промелькнуло в её бровях. Как испугалась.

Как увидела то, чего ждала, но уже не надеялась. Спрятала и снова ровное.

Подняла глаза. Смотрела в меня и рядом. Левее.

Кажется, она видела Ö Wи…

 

Я старался держать лицо ровным.

Запах горящей мяты. Спокойно. Как у нас в святилище…

Дым под высокие потолки и свет в узких окнах – косыми лучами сверху.

 

Над принцессой возвышался мужчина. Он стоял за её креслом – свободный и большой. На нём не было браслетов и ожерелий, начертанных на лице знаков или драгоценного головного убора. Он был в бесцветных льняных одеждах, и длинные – перец с солью – волосы свободно ложились на плечи.

Но я сразу понял, что это – король.

Его здешним тёплый густой взгляд шёл по всему залу, по всем, кто был. Когда доходил до меня, было темно и жарко в горле.

Но это не я. Не Кёл-горшечник. Не юноша стороны воды. Не тот, кто может петь имя Реки и бродить берегом Леса, боясь каждой древесной тени.

Это просто фигура, кто-то, кто привёз во Дворец Книгу, вошёл в зал, поклонившись, и через малое время, поклонившись, спиной вперёд из зала выйдет. Король не видит меня. Моё лицо спокойно.

Я в это время – могу видеть его. Он – большой и красивый.

Я не помню его имени. Если прямо, то и не знаю. Живя в городе стороны Воды, я знаю, что он где-то есть, и что он – главный человек в землях ба́з га.

Но моё направление и власть – Река, и он меня не касает.

Лишь сейчас – взглядом…

 

***

 

После обряда вернулись в комнаты стражников. Не слишком открыто, но лёгко болтали, играли в шашки, пили земляной чай (такой дымный).

 

Наутро – в обратный путь. Стражники от имени Дворца и Храма дали в дорогу просо, сушёного мяса, сушёных абрикосов, лепёшек.

Давали на память маленькие метальные узлы – образы своего господина Зеркала, дэ́ра стороны Закона. Я не взял, подумал, Кýрпа засмеёт.

Чкáна взяла.

Телегу мы оставили Дворцу, Кýрпа назад и не просил.

 

Шли, и вспоминал давний-твёрдый взгляд принцессы. Остановившись на моём лице, он тоже неожиданно чуть дрогнул. Показалось… 

 

Вернулись в город. Предлагал проводить Чкáну до станова. Отказалась.

Смелая.

Сказала, что будет помнить.

Может, свидимся… Ö Wи понравилась её ветреность.

 

И что ещё будет…

 

Екатеринбург

Легенды Зелёной Реки. Часть I. Горшечник. Фрагмент 2.

Просмотров 12
Рейтинг автора 4.504 ?
Комментарии
Чтобы комментировать, нужно войти.
v3.02