Число знаков после запятой

Ольга Шкарпеткина

 

Число знаков после запятой

Монопьеса

 

 

Комната в обычной московской квартире. Центральное место занимает большой письменный  стол, освещенный лампой, на столе компьютер, письменные приборы, бумаги в рабочем беспорядке. Часы на стене. Стандартное окно. Кресло, рядом журнальный столик. Полки с книгами. За столом сидит  ж е н щ и н а  в очках, кажется, что она поглощена работой. Полная тишина, слышится только перебор пальцев по клавиатуре и тиканье часов.

 

Женщина (сама себе диктует вслух): «Во внешнем цикле… идёт перебор значений… всех разрядов… одного опера…» опера кого? Операнда? Хм, «операнда… запятая… а во внутреннем цикле… выполняется… операция умножения с накоплением… с накоплением… результата произведения текущего разряда… …ряда… одного… операнда…» ну и словечко «…на все разряды второго операнда». (Снимает очки, откидывается на стуле): Тридцать восьмая… еще двенадцать, и все… (перебирает бумаги): А, нет, одиннадцать, там таблицы еще… это обнадеживает. Операнды, операнды… Знать бы, что это такое… Хотя, наверное, лучше не знать. Хорошо, что я не математик и не физик… М-да уж.. Физики, лирики… Гибрид оперы и пенделя. Еще так с французским шиком – Opéra… Ладно, вернулись. (Надевает очки, пододвигает стул, смотрит на монитор). А в Оперá сейчас неплохо было бы… на оперу или лучше на балет (звук тикающих часов усиливается, постепенно трансформируясь в звук метронома)… ложа с красным бархатом, с сеточкой, чтобы бинокль не упал в партер. Звуки настраивающегося оркестра, монотонный гул где-то внизу, далеко… и (напевает) пара-пара-ра-ра-ра-ра-рам-пам-пам… та-а-а-рам… та-а-а-рам… там-пам-пам… Аврора, «Спящая»… А после - прогулка по ночному Парижу… Шанз-Элизэ… “Ооо, Шанз-Элизэ…” (звук часов стихает, возвращаясь на исходную позицию). Нет. Не хочу в Париж. Лучше в Питер. (Пододвигает страницы с текстом, продолжает печатать, беззвучно шевеля губами.) «…Важнейшей задачей… числом арифметических операций…» двоеточие, зачем столько тире… «в течениЕ», «е», в реку, что ли, упал... Пусть будет абзац, а то текст сплошняком. (Не отрываясь от работы): А в Питере сейчас дождь. Льет не переставая. Мокро, влажно… (Поднимает глаза.) Стоишь под зонтом посреди улицы, мимо бегут люди, все по своим делам бегут, все знают, куда они бегут, а ты стоишь и думаешь – куда тебе идти? В какую на этот раз сторону направить свои шаги? Стоишь под дождем, раздумываешь, вглядываясь в названия улиц на домах… хотя ведь прекрасно знаешь, что дороги не выбирают. (Возвращается к тексту.)  «…обычно… выбирают… равным размеру машинного слова… для конкретного процессора»… Все дороги ведут на Невский. Если дорога не ведет на Невский, то зачем она нужна? (внимательно сверяет напечатанное) Зачем она нужна… (пролистывает на экране напечатанные страницы) Зачем вообще все это нужно… Самое прелестное, что порой даже их авторам это все не нужно!.. Что за абракадабра? Пропустила где-то… Нет, все верно, так и есть… «Вы причешите там как-нибудь, если получится, посимпатичнее», - мяучат они… (перебирает страницы оригинала). Хорошо хоть этот алгебраический куафюр не нужно особо чесать… Еще десять.

Встает, идет на кухню. Слышится звук включенного электрического чайника. Гремит посудой. Возвращается, снова садится за стол.

Звонит домашний телефон.

(Снимает трубку): Алло… А, привет. Нет, редактирую… Редактирую, говорю. (Пауза) Слушай, нет, вряд ли получится, потому что мне сегодня нужно его отправить, а там еще набор… Ну да, машинописный… Откуда я знаю, может, совсем старенький дедушка, знаешь, есть еще такие, скажи спасибо, что не от руки… Угу… Спасибо, постараюсь. (Пауза. С усмешкой:) Да никак… Да. (Пауза.) Ну, сказали, что это не научно, слишком мало информации, слишком много личностного, допридуманного, слишком много «воды», нет логики в развитии текста, выводов, и вообще будьте счастливы, что вас прочитали и вот теперь тратят время на объяснения… Короче, опять отказали… Да зачем, оно мне надо? Это вопрос спроса и предложения... Нет, конечно, был один вариант с полной переделкой под тот формат, который нужен им – как великое одолжение, понимаешь, - но там такой редактор, что мне бы не хотелось попасться ей под нож. Плохой редактор, кромсающий авторский текст, - это как воспитатель в детском саду, который сообщает родителям: вы не против, если мы сменим пол вашему ребенку? А когда режут по живому… Да не болезненно я реагирую, я понимаю, что всем уже надоела с этими своими письмами, но ведь когда-нибудь они должны быть опубликованы… Были бы еще целиком, а так ведь кусочки – всё, что сохранилось, а это, мол, недоказуемо… Ну, жил никому не известный человек лет сто назад, если бы еще имя там, заслуги…  Ладно, чего говорить... А, ага, беги-беги давай… Все… Нет-нет, точно не получится. Пока.

Кладет трубку. Встает, уходит на кухню. Возвращается с чашкой. Усаживается за стол поудобнее, пододвигает страницы с текстом.

Так… На чем мы? «…выбирают равным размеру машинного слова…» Это вроде уже было, это машинное слово… Маши-и-инное сло-о-ово… Поэзия какая. Машинное масло, слово…Маслосло… Машинное слово и кошке приятно. Механической кошке, конечно. Значит, и у машин есть слова… наверняка есть, они же как-то общаются между собой! Стоят огромные ЭВМ, какие показывают в старых фильмах, и скрипят о своем, о наболевшем… о наржавевшем… Или автомобили-машины, тоже общаются, перекликаясь клаксонами, перестукиваются стуком колес поезда… (Облокачивается на стол, кладет голову на локти, на бумаги): Уехать бы… куда-нибудь бы… в Петербург. (Пауза. Задумчиво, будто во сне): А как он здорово написал… Интересно, он сам это написал или сплагиатил? Хотя… если столько лет живешь, уж конечно, наверное, проникаешься… Как там?.. Вечные соперники… Вечные соперники… запятая… скрещивающие серебряные шпаги-рельсы на просторах России… в дуэли за право называться столицей… обрастающие из года в год, из десятилетие в десятилетие, из века в век преданными сторонниками и рьяными противниками… сейчас… где-то остаться должны (роется в ящике, одном, втором, находит на столе): вот они… ага (читает) …влюбленными и разочаровавшимися в них (ставит листы перед монитором компьютера, как на пюпитр, локтями ложится на стол)… на поле боя некогда посылающие друг в друга прицельные «Красные стрелы», а ныне, с наступлением неминуемого прогресса и мнимого урбанистического перемирия, против воли сшиваемые друг с другом скорыми строчками стежков «Сапсана» и «Невского экспресса», эти два города как два края света на краю Ойкумены, два полюса с обитающими на них горациями и куриациями, мир между которыми лишь иллюзия, не меняющая хода истории. (Звук тикающих часов усиливается, напоминая перестук колес поезда.) Когда ты захочешь умереть, чтобы родиться вновь, и с наступлением ночи лодка Харона, пока ты стелешь свой проштампованный жесткий саван, уносит тебя к берегам реки Стикс с застывшими возле ее вод сфинксами, ты, засыпая вечным сном под стук метронома, который уже начал отсчет часов до начала твоей новой жизни, должен без сожаления расстаться с тем, что не взял с собой, и приготовиться к таинству новорождения. А родишься ты сирый и беспомощный на рассвете, когда туман фантастического происхождения создаст небо и землю. Они без цвета, они тоже только что создались, как и ты, и создались для тебя и ради тебя, ради твоего перерождения. Город ранним утром просыпается от векового сна (ибо сто лет прошло с тех пор, как ты был здесь последний раз) блеклым, городом без красок: город-набросок, только что сделанный рукой Создателя в тот час, как ты ступил на его землю. Время человеческое – шесть часов сорок пять минут. В этот миг, когда ты коснулся земли, для того, чтобы ты отрекся от своей прошлой жизни, Создатель стер ее из твоей памяти. И последнее, что ты помнишь – как здесь же, с этой же точки делал обратный шаг, начинающий твой обратный путь. Память – великий груз, и какую легкость чувствуешь, потеряв ее! Эта легкость помогает тебе материализоваться, окрепнуть, начать дышать. И вот, наконец-то постепенно приобретая краски вместе с проснувшимся городом (а проснется он спустя несколько секунд), ты неспешно и естественно вливаешься в его кровь, в его периферическую нервную систему. Первый вздох, первый крик, яркий свет, ударивший в глаза, – с прибытием!» (Пауза. Снова негромко тикают часы.) Однако эдак я и до утра не закончу. (Вздыхает, поднимает голову, убирает локти со стола и с «пюпитра» страницы с текстом, сморит на экран) «РРРРРРРРРРРООООООООООООООЛЛЛЛЛЛЛЛЛДДДДДДДДДДДДДДДДДД…» Это еще что за черт-те что?! (Стирает строку). Хорошо, что сохранилась, а то не дай Бог… Сорок страниц коту под хвост. (Поправляет очки, волосы.) На чем мы остановились, товарищ как-вас-там... Кстати, а как Вас там? (Шуршит страницами.) «Альберт Николаевич Зимин, соискатель ученой степени кандидата…» Так молодой ж еще! Ууу… А чего на допотопной машинке отстукиваете, а, товарищ Зимин? Да еще с пачкающей лентой… Странно, очень странно, товарищ Зимин, будущий кандидат наук, что вы до сих пор не приобрели себе компьютер или, на худой конец, ноутбук, так сказать, имеющую, как мы с вами выяснили, право голоса электро-вычислительную машину, - а пишите-то все про новейшие технологии... Или… Может быть… Я боюсь предположить, товарищ Зимин, как бы вашу кандидатскую за вас не состряпал какой-нибудь ваш дедушка, честно отбарабанивший статью на своей верной Ундервудихе… наверное, профессор-академик и доктор наук. И пока вы, юноша, наслаждаетесь прелестями холостяцкой жизни … я тут страдаю под гнетом дедушкиных виршей… Ну да ладно, Бог с вами. (Снимает очки, протирает, надевает.). Пусть хоть дедушка порадуется. (Отхлебывает чай.) Фу, остыл... (Печатает): «МодифИцированный», а не «фе»… «ал-го-ритм» правильно… дальше… «сдвигов и сложений… имеет пре-и-мущество… по операциям обращения к памяти… запятая… а умножение по методу… Карацубы…» ух ты! «…использует… меньшее число… число… процес-сорных… инструкций умножения… и даёт значительный выигрыш… и да-ёт зна-чи-тель-ный вы-и-грыш… в скорости вычислений…» точка… а, нет, не точка «…вычислений в случае… запятая… когда инструкция умножения… жения… умножения… требует большего числа тактов… тактов процессора… в сравнении с инструкцией сложения». Неужели есть люди, которые все это понимают?.. С другой стороны, чего я удивляюсь? Если врач начнет щеголять терминами, обсуждая диагноз… Или писатель-гуманитарий… У гуманитариев тоже, между прочим, есть, чем пощеголять… Надо кипятку долить. (Берет чашку, уходит на кухню. Возвращается. Садится за стол. Пауза.) А чай? Вот балда. (Уходит, возвращается с чашкой, ставит ее на стол).

Звонит мобильный телефон.

Это еще кто? (Смотрит на дисплей, сбрасывает звонок. Снова усаживается.) Ну-с, дедушка Зимина… продолжим наш увлека-а-ательнейший разговор! (Печатает): «Таким образом… запятая…» Уверена, что вы уже пристроили вашу эпичную статью в какое-нибудь солидное издание. И попробуй тут сократи, выкини или поправь какой-нибудь интеграл… замени одну циферку другой… Вон их сколько, больших и совсем мелких, значочков и крючочков, и еще черта лысого каких… (прекращает печатать) И если я не понимаю, что они означают, это ведь не значит, что я могу их просто взять вот так и выкинуть? А чем слово не цифра? Чем мысль не интеграл? Разве не обладает она такой же неоспоримой значимостью, таким же неизменным значением с бесконечностью знаков, как число пи? Почему мы так бережно относимся к цифрам и так беспечно - к словам? (Встает, начинает ходить по комнате, взволнованно): Им кажется, что никто не имеет право, как они говорят, домысливать мысли, это беллетристика, а не история, не говоря уже о науке… Но если я понимаю эти мысли и могу их закончить, привести к общему знаменателю, раскрыть, пусть даже у меня нет никаких доказательств, кроме моей собственной интуиции? Кто виноват, что прошло столько лет, а бумага не вечна, она тлеет, ветшает, выцветают чернила, а слова превращаются в пыль? И если я – сегодня! – вступаю в этот разговор с тенью, с человеком, которого я знаю только по историческим описаниям, разве не имею я право на равную с ним долю слов в этом диалоге? Им нужны факты… факты, спасибо цифре, этой великолепной цифре, в которой я не понимаю ни грамма, сегодня можно сохранить, загнать в матрицу. Оцифровать документы – и все! Прощай, ненужная бумага, ветшай себе на здоровье, вот вам факты. Сухие, как мы любим. Без следов слез и пота. И не надо ничего домысливать, и ни с кем не надо вступать в диалоги. Издал – и привет! Факты же!.. Ладно, чего я распалилась… Все это в прошлом… Дело спроса и предложения… Но я уверена, что мое письмо, которое они так презрительно назвали «эпистолярной беллетристикой, дамочкиной блажью», именно так и было бы в то время написано. И даже подпись была бы такая же: «С душевным к Вам почтением». Душевным! Именно. (Садится за стол.) Все. Забыли. Роль обиженной курицы…

На мобильный телефон приходит смс-сообщение.

… мне явно не подходит (читает сообщение). В Караганде. (Пишет ответ.)

 Сообщение.

Да, занята! (Пишет ответ. Откладывает телефон, пододвигает стул к столу.)

Сообщение. Берет телефон, читает смс.

Начинается… (Пишет ответ): «Я не оби-де-лась. Просто заня-та. Точка». (Кладет телефон).

Сообщение.

Ууу… (читает). Да, да, черт подери! (Пишет): «Сильно. По уши в тексте» отправить…(Откладывает телефон, продолжает на него смотреть.)

Сообщение.

Тьфу! (Читает): «Что-то вкусненькое?» Что за бред… Уфф, «по уши в тесте», ну конечно… (Пишет.) Как отвезти, куда мне надо, так машина в сервисе или «Зенит» - «Спартак», а как пожрать… (Бросает телефон.)

Сообщение.

Делает вид, что не замечает. Пролистывает текст на экране, сверяет с печатным оригиналом.

Еще одно.

(Печатает текст. Невозмутимо): «И молниями телеграмм и молниями телеграмм и молниями телеграмм…» Откуда это? «и молниями телеграмм»… Из какого-то фильма. (Печатает.) Из фильма про любовь. (Печатает. Останавливается. Отрывает глаза от экрана, задумчиво): Как он тогда сказал? Нет, сказал «спасибо»… и я ему сказала, что текст очень понравился… что с удовольствием и все такое… всегда рада и пожалуйста… а он что обязательно… и пожал руку еще… а рука у него бледная, как у всех писателей… (а то ты много общалась с писателями!)… и пальцы длинные и тонкие, как у Мела Феррера… Да. А еще сказал – приезжайте. Разве сказал? Нет, не говорил… Это в тексте у него про приезд было. А так сказал, что как выйдет книга, подарит экземпляр. И больше ничего. (Ищет на столе нужную страницу): Точно-точно, про приезд было в тексте… (Отодвигает чашку с холодным чаем. Находит, негромко читает): «И когда ты появишься, пусть и холодной неласковой зимой, нагнетающей настроение пронизывающими ветрами, за которые так не любят Санкт-Петербург, встреча твоя будет теплой, как незаметный след поцелуя, оставленный на каменном исполине робко глянувшим из-за морозных щек неба солнцем. Давно светило скрылось (и надолго), а камень все помнит тот мимолетный поцелуй и с благодарной нежностью хранит его в своих воспоминаниях, чтобы с приходом первой весны и до окончания весны последней рассказать о нем первому прикоснувшемуся, бесцельно бредущему вдоль канала встречному, случайно остановившемуся, чтобы поглядеть на воду и противоположную сторону улицы. И тогда теплый шершавый неровный гранит со всем пылом первого чувства поделится скопленным за зиму теплом, напомнив разомлевшему от капели замершему пешеходу, что наступает весна… В этот момент - что ты помнишь о прошлой жизни? Думаешь ли о ней, вспоминаешь ли? Ты помнишь только одно – что покинул, ты навек покинул “No man’s land”, “Terra nullius”, ничейную землю» (Убирает рукопись.). Он сам как ничейная земля. Или чейная?.. Какая разница… Где мои бараны?

Выдергивает текст со статьей. Читает громко и четко, как диктор на телевидении:

 «Переход к линейной имплементации алгоритма Карацубы позволяет повысить скорость вычислений, поскольку отпадает необходимость использования стека при переходе между уровнями иерархии в рекурсивной версии алгоритма». Красота. Печатаем. (Печатает, шепотом): «к ли… ной… им-пле-мен-та-ции…» а это правильно? ми-ме…ми?.. Что это вообще такое? (Отодвигает стул, встает, берет с полки словарь, ищет): Им-им-им… импле… пли… пле… а, вот. Имплементация это… «реализация на практике, то есть претворение в жизнь, какой-либо теории, договора, закона или идеи». Так просто? Вот это да. А я думала, математика, а это, оказывается, человеческое… даже как-то стыдно не знать… Хм. Надо будет запомнить. Им… ле-ме, ле-ме… (Ставит словарь на место.) ле-ме… (Садится, продолжает набор): «… ментация… алгоритма Карацубы…» опять этот знойный мужчина! «Кара» – значит «черный»… турок, наверное, какой-нибудь… или татарин. (Встает, берет словарь, ищет): Не попал. Чеченец. Или ингуш. Анатолий Алексеевич. Через «у». (Садится, снимает очки, трет переносицу. Вертит шеей. Надевает очки, пододвигает стул.) «…повысить скорость вы…»

Звонит домашний телефон.

Я сегодня просто нарасхват. «…скорость вычислений… запятая… поскольку отпадает необходимость…»

Телефон продолжает звонить.

…мне сегодня с вами со всеми общаться!.. Да иду, иду.

(Снимает трубку): Алло… Да… Добрый, Галина Михайловна… Слушаю… Да как Вам сказать… а что случилось? (Пауза). А. И где его так угораздило? Понятно… ясно… А температура есть? Это хорошо… Совсем? Бедный… (Пауза.) Угу… Да нет-нет, я поняла, просто… у меня тут работа… да, срочная… и я не смогу… как это объяснить… уделять ему внимание… я поняла, аптека и на почту… да, конечно… да… карандаши где-то были… со своими? А… Хорошо, не переживайте, не очень. До свидания. (Вешает трубку.) Этого мне еще не хватало.

Убирает с кресла одежду, отряхивает, окидывает взглядом комнату, берет чашку с недопитым чаем. Звонок в дверь. Уходит, возвращается без чашки, но с  м а л ь ч и к о м  лет шести. Он тихий, бледный и худенький, тонкая шея обмотана пуховым платком. В руках упаковка фломастеров и игрушечный  робот.

Давай проходи, не стесняйся… Садись в кресло… Бабушка сказала, что она недолго, так что… Располагайся. Можешь посмотреть тут, что тебе интересно, правда, у меня особо игрушек нет, книжки в основном… Чаю хочешь? (Мальчик отрицательно мотает головой). Ну тогда ладно… Что же ты так… заболел… Горло болит? (Мальчик отрицательно мотает головой). Понятно… Ты вот что, садись, и… если порисовать, бумагу тебе, наверное, нужно? Порисуешь? Да? Ну и хорошо… Сейчас найду чистый… Ты тихонько посидишь, хорошо, а то мне нужно печатать… сам порисуешь? Молодец. Ставь своего солдата сюда… садись… Так, где у меня бумага-то была… На… Ой, подожди, там текст какой-то, эту не надо… На чистую. (Мальчик раскладывает на журнальном столе фломастеры, ставит робота.)

А я тоже делом займусь… (садится за стол, придвигает стул, сверяет текст с напечатанным.) Так… (Печатает, едва шевеля губами.) «…в рекурсивной версии... »

Клацанье  клавиш и скрип фломастера.

(Не отрываясь от работы): Там конфеты в серванте, можешь взять… Если тебе можно.

Клацанье  клавиш и скрип фломастера.

Чего рисуешь?

Мальчик не отвечает.

А, я забыла… ты ж без голоса. Непривычно, наверное, да?

Встает, подходит к журнальному столику, за которым рисует мальчик, смотрит на рисунок.

Это робот? Нет? А кто? (Мальчик тыкает пальцем в подпись под изображением.) Папа? Ну классно… А чего такой квадратный?.. Нет, правда здорово! Маму еще нарисуй. Или бабушку. Ей будет приятно. Еще листик дать? Держи… Не облокачивайся так на стол, сиди прямо, а то глаза испортишь… (Берет в руки игрушку.) Робот у тебя суперский… Только больно страшный. Чего он такой страшный-то?.. УУУУ… БУУЭЭЭ… РРЫЫАА… Жуть. А как его зовут? Никак? Назови Карацуба. Ему подойдет… Ладно, рисуй.

(Садится за стол. Снимает очки, протирает. Часто моргает. Пересчитывает машинописные страницы.) Ну, по-божески... (С энтузиазмом печатает. Приостанавливается, раздумывает, словно не решаясь спросить.)

А ты… в Петербурге был? (вполоборота) Нет? Совсем-совсем нет? Ну-у… А знаешь, что это за город? Тоже нет? (Разворачивается на стуле.) Это очень красивый город… Ты, наверное, только в Москве и был… Ну еще в Египте и на даче… А Петербург… Там живут каменные сфинксы, это такие полулюди-полульвы, а еще там мосты, которые разъезжаются на две стороны, и ночью светло, как днем, представляешь? Там все время идет дождь, но от этого совсем не грустно, а, наоборот, даже как-то радостно и хочется приключений… А знаешь, как здорово путешествовать по Питеру? Это тебе не в компьютер играть… Ты, наверное, уже играешь… Там если выйдешь на любую улицу, то все равно придешь на главную, она называется Невский проспект, по нему ходят люди и ездят машины… просто чудесным образом как-то возвращаешься… А знаешь что? Хочешь, я тебе лучше почитаю? Это рассказ одного моего друга… ну, как друга… просто хорошего человека… мы с ним немного знакомы… Хочешь? Ну, слушай…

Берет рукопись, старается читать так, чтобы ребенку было понятно и интересно, как сказку, немного утрируя фразы. Видно, что ей очень важно, чтобы было интересно:

«Невский проспект – огромный хребет этого города, его центральная нервная система, от которой отходят периферические нервы и сосуды гонят кровь каналов и рек под нависающими ребрами-мостами. Как благодарен ты этому чудищу, что оно поглотило тебя, заставив странствовать в кроветворении и прислушиваться к биению своего сердца, до которого рукой подать. И ты с пристрастием включаешься в это путешествие. Оно начинается одинаково – с Московского вокзала, платформы девять и три четверти…» Ты «Гарри Поттера» ведь смотрел? Ну вот… Помнишь там… «Обогнув слева здание вокзала, через арку выныриваешь в шум «города-героя Ленинграда». Это несуществующий город – даже надпись говорит об этом». Это потому что Петербург так раньше назывался… Он сначала назывался Петербург, потом Ленинград, а сейчас снова Петербург. Санкт-Петербург. «Если начать путь от пересечения Невского и Владимирского проспектов и, не особо витиевато расшивая маршрут, двинуться по направлению к Дворцовой площади, перед тобой, как в отражении троллейбусного стекла, проплывут все главные артефакты: снисходительно приобнимающий Невский проспект Казанский собор, зеленый кавук…» это такая турецкая шапка большая «…центрального книжного магазина «Зингер», Гостиный двор с башенной «ратушей» – сладкое место гостинцев, пока, наконец, ты не достигнешь Дворцовой площади и твоя голова не начнет вращаться на триста шестьдесят градусов, пытаясь объять необъятное. Где-то вдалеке сквозь молочную морозную дымку золотится шлем Исаакиевского собора, а минуя дорогу и всего один мост, можно добраться до Стрелки Васильевского острова с ее красными носами-ростральными колоннами…» Знаешь, что у кораблей есть носы? Представляешь себе пиратский корабль, как у Джека Воробья? Так вот, нос этого корабля называется «ростра», на нем может быть красивая скульптура какая-нибудь, статуя, русалки, например, и в Петербурге такими носами от старых кораблей украсили колонны! Здорово придумали, правда?.. «Но твой путь сегодня будет иным: свернув за Эрмитаж…» это музей «… входишь в тихую гавань, о которой, казалось, до тебя никто не знал – это Зимняя канавка, прищурившимся полуглазом подмигивающая Неве. Когда-то ты спутал ее с Лебяжьей, потому что она прячет в кармане Эрмитажный театр, а в театре идет «Лебединое озеро…» балет такой, ну, девчонки обычно любят… «…а лебеди, конечно, должны гнездиться на Лебяжьей канавке. Вот и сейчас, кажется, что еще минута – и под адажио Чайковского материализуются на речной глади Мойки, величаво плывя к большой воде, ивановские лебеди. И, тоже бедная, когда-то стояла здесь Лиза, ожидая своих лебедей, пока, устав вечно ждать и ждать, не осталась в ее водах навсегда…» Там грустная история, потом прочтешь, когда вырастешь… Не устал еще?.. «Попрощавшись с лебедями и наглядевшись в полуглаз-окно на Дворцовую набережную (можно выйти на нее, пройти вдоль Невы, обдуваемому всеми ветрами мира, и свернуть все-таки к красным «носам»), возвращаешься через Миллионную обратно на Невский, потому что все дороги в конце-концов туда приведут. Невский проспект воспевали Пушкин и Гоголь, Достоевский и Бродский. Желтый город… безумия Достоевского…фан…» Что-что? «ХАЧУ ПИ…» ой, ну ты ж Господи, беги скорей, чего молчал!.. Выключатель справа, дотянешься? Нормально? Ага… Не промахнись там… (Усмехается, складывает листы.)

Звук спускаемой воды.

Успешно?

Звонок в дверь.

А вот и бабушка вернулась. Ну, что… собирай своих роботов… то есть фломастеры… рисунки не забудь. (Провожает ребенка. Из-за кулис): Да не за что… А ты выздоравливай давай!

Возвращается в комнату. Расправляет плечи, делает пару разминочных движений.

Голова, голова… и шея. (Поправляет очки).

Подходит к окну, приоткрывает его.

Вот и дождик… (Напевает): «В нашем городе дождь… Он идет днем и ночью… Утром, в полдень, в обед»… в полночь и на рассвете, м-да.

Смотрит в окно.

Хорошо из московского окна смотреть на Невский… (Пауза.) Если в одном месте могут соединиться эпохи, времена, то соединиться пространствам не составит большого труда… даже под моим окном. А ведь и правда, Невский-артерия, Невский-позвоночник соединил несколько исторических эпох, несколько времен, и каждая эпоха была ярче предыдущей. Как он верно написал… Петербург царский, Петроград революционный, Ленинград советский с его незаживающей раной, девятисотдневной блокадой, и снова Петербург второго тысячелетия, эклектически состыковавший все эпохи в одно целое… Занятно. И ты, современный человек, идешь мимо величественно отворяющихся, блестящих золотыми двуорлами врат, или мимо сотрясаемых человеческими массами в приступе революционного штурма ворот перед Дворцовой… Ты идешь по Невскому мимо «Шоколадницы», мимо модных бутиков одежды с призывающей «купить» рекламой… И это все одно, одно и то же место и время… Занятно. Занятно… (Дышит на стекло, чертит на нем): …Заветный вензель Эс да Пэ… Если бы люди были так же связаны между собой, как связаны времена и пространства. Не пустым знакомством, не нелепыми представлениями друг о друге, а связаны по-настоящему, незримо и прочно. Связаны словом, истлевающим на бумаге. И нет этой связи крепче, и нет ее тоньше.

Забирается с ногами в кресло, снимает очки, будто кандалы.

Единственный раз я была в Санкт-Петербурге шесть лет назад. Я даже не помню, что смотрела, где гуляла… (Звук тикающих часов усиливается, превращаясь в шум дождя.) Было жутко холодно, сумасшедший ветер и ливень стеной… я замерзла и заболела… В таких случаях говорят – не повезло с погодой. Ничего не помню, кроме этого пронизывающего, отупляющего холода и серой стены за окном… все серым-серо... А в крошечном номере под самой крышей все время влажно и сыро… сырым-сыро. В Эрмитаж не попала из-за неимоверно длинной очереди, хлюпала в туфельках по лужам, хлюпала носом, прижимая ко лбу зонт, и мечтала только об одном – скорей бы домой… Жуткая поездка. Наверное, если бы не… я не смогла бы подумать по-другому. Зачем думать по-другому, вообще - зачем кому-то верить?.. И вдруг… я словно заново гуляю по незнакомому городу, но теперь уже не одна, вдвоем; и будто идем мы так неспешно, как старички, под руку: я московская старушка, и… и нет этого чувства холода. Оказывается, там ярко светит солнце, даже зимой, а зимой город обнимает за талию морозная тишина. Такая тишина, что даже слышно, о чем ты думаешь. Удивительно – я даже на время забыла про эти свои несчастные письма!.. Наверное, потому, что в разговор вступил кто-то еще, но теперь уже реальный, отсюда… Реальный-нереальный… Близкий и далекий. Существующий и несуществующий… Есть такие люди – они как манускрипты: к ним нельзя притрагиваться без белых хлопковых перчаток. И не потому что старые или ненадежные, а потому, что хранят в себе какую-то клеточную память ценностей прошлого. (Пауза. Снова часы.) А ведь как странно, что именно этот текст потом и вырезали. Изъяли. Вот он, лежит у меня на столе, я могу его прочесть – и теперь только я могу его прочитать… Больше никто. Быть может, даже сам автор уже не помнит, о чем эти слова. (Пауза.) Я это знаю, потому что книгу я потом купила. Сама. Сергей Полуянов, «Сумеречный город»... (Пауза.) Что тут такого… мне же не трудно ее купить самой, и даже приятно это сделать, ведь я немножко принимала участие в ее создании… Пусть совсем немножко и никчемное создание, никчемное, как и я, но… в книге этого текста не было. Текст, который никогда и никто больше не увидит и не прочтет, лежит сейчас на моем столе, именно на моем!.. А в книге… нет этих слов о Петербурге. Они принадлежат только автору… и теперь немножко мне.

Встает, берет рукопись, читает со всем чувством:

«Усыпанный желто-оранжевой листвой Летний сад, ровно на два часа только для тебя ставший Осенним. Ты идешь вдоль канала, спускаясь вниз, туда, где раскинулась настоящая Лебяжья канавка-длинношея, кокетливо скрывающая за ажурным черным воротником знаменитой ограды свой блестящий взгляд, в тишине неслышных шагов, в звуках падающих листьев. Что может лучше описать эту точку одновременного пересечения воды, камня, осени и человеческого голоса, вдруг создавших величественный и защищающий покой гармонии и блаженство тишины? Тебе отмерено два часа, а потом время будет идти без тебя, все останется здесь прежним – и вода, и камень, и желтые, нереально желтые листья на ступеньках, и накрахмаленный зубчатый веер решетки, и где-то за высокими насаждениями парк с вполне обычными людьми, мраморными статуями богов и героев, бесконечными беседками и укромными лабиринтами, сад, мерянный шагами от входа до входа, - но тебя здесь уже не будет… Падают листья, падают, как в песнях о них; следуют мимо по заданному маршруту туристические катера, которые так спокойно ты провожаешь взглядом, будто сейчас вы по обе стороны света, коротая в покое последние мгновения теплой осени. Перестань оглядываться, не останавливайся поминутно, стараясь запомнить, запечатлеть в памяти мельчайшие нюансы форм, цвéта, пространства, пытаясь убедить себя снова и снова, что это есть, существует на самом деле, что все это не снится тебе однажды одной из бесконечных московских ночей… Но пустое: всё иллюзия. Всё, кроме возрожденного покоя внутри тебя. Там, где почивают с миром свято чтимые святые, укрывшие невидимым небесным покровом золотые шпили и низкорослые архитектурные ансамбли, за которыми открывается бескрайний горизонт, дозволяющий проникшему за него вздохнуть полной грудью, выбравшись из каменного заточения и трансгрессировав в несуществующий город, где время в два раза замедляет свой ход, - у каждого из нас свои маршруты. Счастье можно найти лишь на проторенных дорогах, писал Шатобриан. Счастье отрезаешь по кусочку, неспеша смакуешь вприкуску, и когда окончательно растает, долго еще вызываешь в воспоминаниях его вкус. Уехать, чтобы вернуться; вернуться, чтобы уехать. Как там в песне поется? Я вернусь, когда растает снег».

Перестает читать, подходит к часам, снимает их со стены и вынимает батарейки. Тишина.

(Шепотом): Морозная тишина… И даже слышно… о чем ты думаешь…

Подходит к окну, распахивает его. Шум льющегося дождя.

 

З а н а в е с

 

 

В пьесе с разрешения автора

звучат фрагменты статьи аспиранта МЭИ М. Куляса

«Анализ алгоритмов умножения больших целых чисел и существующие методы повышения эффективности программной реализации вычислений по ним».

Число знаков после запятой

Монопьеса
Просмотров 79
Рейтинг автора 13.317 ?
Оценка 93
Оценили 3
Комментарии
Чтобы комментировать, нужно войти.
Alina Khalzagarova Ох, это прямо про меня!
22 сентября 2016, в 15:56
Ещё...
v3.02