Александр АХАНОВ. Рассказы

Александр АХАНОВ

                                    Сказка для Ольги Швейцер

 

   Я шёл по весеннему городу . 18 апреля. Тепло наконец-то заглянуло к нам, ему здесь понравилось и оно решило задержаться. Городской шум немного мешал моему романтическому настроению, и я решил прогуляться по парку.

   Здесь всё было по-другому. Солнце, первая зелень и тишина окутали меня мягким весенним покрывалом, я разулся и осторожно пошёл по траве. Остановился, чтобы насладиться запахом молодой листвы, подставил лицо весёлому солнышку и заслушался звонкой перекличкой синиц, закликающих Весну.

   И тут, к моей досаде, кто-то или что-то больно царапнул меня по ноге. Я глянул вниз – мимо бежал кролик.

- Эй, приятель! Поаккуратней!

Кролик остановился и недовольно посмотрел на меня. Царапина назойливо и неприятно щипала. Я перевёл взгляд с кролика на ногу, потом снова на кролика. Он тоже глянул на мою ногу и, мне показалось, немного сконфузился:

- Я не нарочно. Я торопился.

- Куда это, интересно знать, торопятся кролики средь бела дня, не глядя себе под ноги?

- Оставь свою иронию при себе. Я тороплюсь на службу.

 От удивления и любопытства я даже про царапину забыл.

- На службу? Это где же ты служишь?

- Мне некогда с тобой болтать.

- Ну, хорошо. Возьми меня в попутчики – и не опоздаешь и мне всё расскажешь.

- Пошли.

   И мы пошли. Я даже забыл обуться. «ЧуднО - подумал я - те, кому положено служить, бездельничают и развлекаются, а кролики служат».

- Так где же ты служишь?

- Я просил тебя не иронизировать. Я служу моделью.

- Моделью? М-м-м. А! Наверное, в рекламном агентстве, продаёте морковку с капустой!

   От возмущения он даже остановился. Какое-то время его ноздри гневно вздрагивали.

- Прошу прощения!

- Я служу моделью. Позирую художнику!

   Тут уже я остановился. Ну, ничего себе!

- И кому же? – невольно вырвался мой удивлённый возглас.

   Взгляд кролика тут же потеплел, он улыбнулся и ласково и нежно прищурился:

- Замечательному художнику, Ольге Швейцер! А тороплюсь я сейчас на открытие её выставки. И если ты не будешь приставать ко мне с глупыми вопросами и тренироваться в ехидстве, то мы успеем к открытию!

- Чего же мы стоим? Побежали!

   Вернисаж расположился в небольшом, тихом и по-домашнему уютном зале галереи. Здесь было уже довольно многолюдно. Стояло привычное для таких случаев жужжание беседующих посетителей. Кролик где-то моментально растворился, я о нём тут же забыл, увлёкшись разглядыванием работ. На одной из колонн зала я с удивлением наткнулся не неброскую на первый взгляд акварель, слегка подчёркнутую карандашом. От неожиданности и удивления я потряс головой – не снится – ли мне всё это.

   На листе бумаги по зелёной траве шёл… я, собственной персоной, оживлённо беседуя с семенившим рядом симпатичным давешним моим приятелем – кроликом. По нижнему краю листа была какая-то надпись. Одев очки, читаю:

                                   Продолжение следует…

 

РУЧНАЯ ПТИЦА (романтическая сказка)

   В один из чудных тёплых летних дней я прогуливался по прибрежному песку. Было на редкость так тихо и безлюдно, что, мне показалось, даже птицы решили отдохнуть от собственного щебетанья.

   Спустя некоторое время, мне послышался какой-то едва уловимый необычный звук. Впечатление было таково, будто он шёл откуда-то с небес.

Звук нарастал по мере моего приближения к довольно большому валуну, окружённому несколькими невысокими кустиками. Звук нарастал, и мне уже отчётливо слышалась невероятно красивая и нежная мелодия.

   Я шёл навстречу этой завораживающей мелодии, удивляясь её неведомой красоте и проникновенности. Обойдя валун, я невольно остановился от увиденного невероятного видения. По песку прогуливалась довольно крупная птица, если это существо можно так назвать. Тело явно птичье, но с головой красивой молодой девушки, вместо обычных для птиц перьев было сплошь покрыто ладонями человеческих рук. Пальцы разных размеров, цветов и немыслимого количества цветовых оттенков составляли фантастический колорит и находились в постоянном, едва заметном, движении, шевелились, будто перебирая невидимые струны неведомого доселе музыкального инструмента.

   На лице девушки – птицы блуждала лёгкая добродушная улыбка, и было непонятно, каким образом она поёт эту удивительную по красоте песню. Это всё же была песня, а не просто мелодия без слов, как мне слышалось ранее, на каком-то мною не слыханном ранее наречии.

  Очарованный и заворожённый необычным явлением я потихоньку приближался к птице – девушке. Она, было видно, видела меня, не проявляя никакого безпокойства. Я остановился в паре шагов от неё и уже собрался было заговорить с ней, спросить её имя, как она, распустив свои изящные крылья – руки, стала подниматься в воздух.  Я так и не смог понять, как она смогла это сделать - она не махала по - птичьи своим крыльями, а словно указывала пальцами какое-то направление и легко и непринуждённо перемещалась в нужную сторону.

   Совершенно ошарашенный, с открытым ртом, я глазел на это чудо, а она, описав над моей головой полукруг, уронила к моим ногам какой-то предмет. Пока я поднимал его, птица исчезла. Напрасно я озирался вокруг – её нигде не было, лишь ещё звучала, удаляясь, её волшебная песня.

   Очнувшись, наконец, я стал рассматривать подобранный предмет. На моей ладони лежал камешек довольно редкой, в виде сердечка, формы. Я заметил, что это каменное сердечко становится теплее. И чем слабее слышались звуки песни, тем горячее становился камешек. Более того, он стал как-то по-особому светиться, переливаться необычным внутренним, будто пульсируя, светом.

   Почему – то мне вдруг захотелось поднести его к уху, словно песня звучала именно в нём. Случайно коснувшись сердечком своей щеки, я от неожиданности вздрогнул и отпрянул. Было полное ощущение, что моей щеки коснулись чьи-то, явно девичьи, нежные, мягкие, тёплые, абсолютно живые губы. Впору было себя ущипнуть для убедительности, что не сплю и не сошёл с ума. Только тут я заметил, что уже довольно темно, хотя, как мне показалось, всё событие длилось не более получаса. Кое-как придя в согласие со своим рассудком, я побрёл домой.

   У самого дома по обычаю поздоровался со своим прогуливающимся соседом. – С приездом! – улыбнулся сосед. С каким приездом? О чём это он?

Почтовый ящик был набит доверху. Довольно странно, что в один день мне пришло такое количество писем. Перебирая позже за рабочим столом конверты, я вдруг обратил внимание на почтовые штемпели. По ним получалось, что меня не было дома около двух недель…

   …Жизнь без труда вошла в привычный, отработанный уже годами ритм. Та невероятная встреча могла бы легко забыться в суете и жизненной сутолоке. Только иногда в моих неосознанных сновидениях вдруг отчётливо начинала звучать та самая необыкновенно красивая мелодия, загадочная песня. Она тихо звучала какое-то время после того, как я просыпался и глядел, как на полке над столом едва мерцало и перемешивалось неуловимой живописной радугой моё каменное сердечко – подарок – талисман ручной птицы – девушки…

21 ноября 2013

 

 

       Единственное письмо

                                                                                                

 

        Утро выдалось солнечным и не по сезону тёплым, оттого предстоящая прогулка в город  обещала быть вдвойне приятней. Пока я возился в прихожей и зашнуровывал ботинки, неожиданно зазвучали угрожающе редкие удары крупных капель дождя по подоконнику.  Я замер и взглянул в окно. Прелюдия закончилась так же стремительно и непредсказуемо, как и началась. Сверху рухнула мощная лавина воды, отгородив могучей стеной моё жилище от всего остального мира. Горошины града суетливо торопились отскочить от подоконника, звонко тюкались о стекло и падали куда – то вниз вместе с массой воды, с высокой скоростью проносясь сквозь землю…

        Я решил всё же спуститься вниз и по пути принять решение – выходить или нет в такую бурь-погодушку. Открыв дверь подъезда, я не поверил своим глазам: солнце победно, торжественно звучало по – прежнему, отражаясь во всём омытом ливнем свете. Птицы, казалось, охрипнут от своего заливистого гомона и пения.

        Вышел на улицу и пошёл по своим делам, перепрыгивая лужи и ручьи, с нескрываемым восторгом восхищаясь волшебной игрой Природы.

        Проходя мимо мусорных баков, невольно подпрыгнул, когда под ноги мне из груды картонно-мебельного мусора выскочили две ошалевшие мокрые кошки с дико вытаращенными глазами. Убегая,  они уронили развалившуюся картонную коробку, заваленную вспухшими от воды старыми книгами. Я остановился. Стало как-то больно и жалко от вида этих явно неоднократно читаных книг, выброшенных кем – то варварской рукой умирать на улицу таким безсердечным образом.

         Я присел, чтобы рассмотреть их. Жалкое зрелище, их уже не спасти – подумалось грустно. Пачка накренилась и повалилась на землю. Одна книга раскрылась, и я увидел сложенный вдвое потемневший тетрадный листок в едва различимую клеточку. Из любопытства я протянул руку и развернул влажную бумагу.

        

         Это было письмо, вернее, судя по помаркам и исправлениям, черновик письма. От воды чернила местами поразмылись, растеклись… Кто – то очень давно теперь уже написал эти строчки ещё чернилами – напрочь забытый ныне материал, как и сам жанр общения.

       - Чужие письма читать нехорошо.  - сказал я себе вслух. Но мерзкий соглядатай внутри меня оказался сильнее меня. Чуточку проветрив, подсушив листок на солнышке и лёгком ветерке, я осторожно положил его к себе с папку и пошёл дальше.

       

       Всё послеобеденное время до самого вечера ушло в муках сочинительства концепта предстоящей выставки одного назойливого и прилипчивого художника. Текст никак не хотел выстраиваться, так же, как и его разношёрстные, крикливые холсты, не желающие по – доброму соседствовать друг с другом в пространстве галереи.

      

      Уже стало смеркаться, когда я вдруг вспомнил об утреннем тетрадном листке, сиротливо скучавшем в моей потрёпанной папке.

       Вода всё же успела сделать своё дело – какие-то места были размыты и потеряны окончательно. Как мог, я разобрал размытые и замаранные места и переписал их набело, поставив отточия вместо утерянных слов и букв. Нестрого поругав себя за  непозволительное любопытство, я плюхнулся в старое, истрёпанное кресло и стал читать переписанное…

     До……ми….!  С немалым  трудом  и  решимостью  позволил себе  об……..ся  к  Вам  в  письме.   ………………………………………………………………………………………………………….. С  тех самых  пор,  когда  впервые  привела  Вас  ко  мне  в  гости  моя  знакомая  учительница,  говорушка – хохотушка……………………………………………

Пока  мы  вели  пустопорожнюю  болтовню  с  училкой,  Ваша хрупкая,  будто  тончайшего  фарфора  фигурка  неторопливо проплывала  по  комнате  в  вершке  от  поверхности  пола……

…………………………………………………………был  заворожён  и очарован…………….Неи……………….

    Я вздрогнул и нервно заёрзал. Непроизвольно по моему лицу пробежала какая – то волна, лёгкая волнительная дрожь. Сердце что – то громко заговорило, заикаясь и пропуская удары.

……….очарован  Вашим  тихим,  почти  вкрадчивым,  голосом, неторопливыми,  лёгкими  движениями  и  мягкими жестами,  тонкими,  едва  - ли  не  детскими,  пальчиками  и какой – то  неповторимой,  удивительно  солнечно – тёплой, неземной  улыбкой…………

  

    А сердце всё громче, сбивчиво пыталось докричаться до моего рассудка. Он, рассудок, бунтовал, отказывался сознаваться, что этот текст – какая – то до боли знакомая часть моей жизни.

……………………всякий  раз  при  нечастых  наших  встречах  (будь неладны  все  дела,  в которые  мы  погрязли!) во  мне  горело страстное  желание – броситься,  очертя голову,  к  Вам навстречу,  обнять,  подхватить,  раствориться  в  Вас, полететь……………………

………………………………………………………….заставлял  себя  сдерж……, чтобы  невольно  не  причинить  какого – либо  вреда,  лишним, неловким  словом,  неосторожным,  нечаянным прикосновением,  не……до…………………………….............................

………………………………………………………………………………..мило (а)………….Вы – моя  давняя,  безнадёжная…………………………………….

…………………………..мои………….неуклюжие  признания – ничто  по с………………………………………………

……………………не  покидали  моего  истосковавшегося  сердца………..

      

       Что это такое? Невероятно! Откуда мне всё это знакомо? И текст письма, и, главное, это состояние, ситуация, чья-то, казалось бы, совершенно чужая, давняя  жизнь?.. А, может, это…

       От неожиданной, пронзительной мысли спина и лоб покрылись холодной испариной… Будто открылась дверь, и в дом ворвались с шумом и смехом все, кого довелось встретить по жизни. Все разом по-дружески набросились на меня, тиская, хлопая по плечам и спине, вороша волосы на голове, что-то все одновременно говорили очень важное, необходимое, шутили, показывали какие-то записи, фотографии, книги, предметы...

        И тут вспомнилось всё – день, год, время суток, её улыбку, тихий голос… А, главное, то совершенно неповторимое состояние какого-то электричества что-ли  и запахи, то ли озона, то ли другого фантастического эфира, наполнявшего  воздух  и заставлявшего так пьяняще сбивчиво вибрировать моё околдованное сердце и поющую душу… Голова, и без того гудевшая, вот-вот готова была разорваться на мелкие кусочки.

      

       В конце письма стоял особо тщательно замаранный столбик текста. Некое подобие стиха. Вода поразмыла густые пятна чернил, и мне удалось прочесть некоторые строчки:

 

……всю  зиму  ждала,

Весну  и  лето  копила,

и  вот,  наконец - то  пришла,

палитру,  холсты  разложила.

Деревья,  кусты  и  траву,

Раскрасила  всё  не  размытым

Волшебным  каким – то

Колдовским  колоритом

Проказница  Осень……….

……………………………….

……………………………….

……………………………….

…………осталось  немного

О  важном  сказать,

Ничего  не  забыть,

……………………строго,

….му…….не  судить…….

……………….полосу,

…..и  тихо,  безмолвно,

В  зиму  с  собой  унесу…..

……………..

   Окончательно ошалевший я несколько раз перечитал текст письма. Отчаянно и безнадёжно пытаясь ухватиться хоть одной мыслью за соломинку рассудка, в каком – то изнеможении выронил листок бумаги из рук.

       В какой жизни это было? Когда? С кем? С ней? Со мной?!...

     - Это моё письмо…я его написал… - еле прошептал я и вдруг резко провалился в глубокий сон…

      

      Наверное, уже ближе к утру, пробуждаясь от сна в старом, до дыр затёртом кресле, с затёкшими от неудобной позы, шеей и рукой, ещё в полудрёме, стал различать отдалённые шумы города за окном, птицы о чём – то привычно и наперебой спорили между собой.  Где – то, будто у соседа за стенкой, методично капала вода из крана. Её фигура, так отчётливо и яркой вспышкой вспомнившаяся вечером, безшумно проплывавшая рядом в ночи, удалялась прозрачным силуэтом в проёме окна,.. не оглядываясь,.. не махнув на прощание рукой…  Где-то под переносицей досадливо, по-детски защемило, провоцировало на забытые слёзы. И всё отчётливее слышался чей – то приглушённый, чуть хрипловатый, уставший голос рядом со мной, вроде как за спиной, позади. Полушёпотом, прерывисто, неторопливо и с грустью в голосе этот кто-то читал моё глупое, недописанное, неотправленное письмо.

       Единственное…

     Дорогая……..ла!  Вы – моя  давняя,  безнадёжная лю……………………………………………………………………………………………………..

 

 

 

19 апреля 2015 года. Валит снег……

 

 

 

 

 

 

Встреча

 

    Это было пустынное, какое – то, словно искусственное, выровненное чьей – то уверенной рукой, место. Почти невозможно зацепиться глазом за какую – то малейшую деталь, непременно присутствующую в любом обычном пейзаже.  В целом однообразная, покрытая высокой травой, равнина обрывалась у кромки воды, уходящей куда-то за горизонт в небеса. Ни солнца, ни облаков видно не было, воздух окрашен равномерно единым цветовым оттенком.

    В этой траве не сразу можно было разглядеть в отдалении незаметный пригорок, на котором всё же возвышалось над линией горизонта некое подобие то – ли кустиков, то – ли разросшихся на воле зарослей татарника. И совсем невероятным казалось спрятавшееся в этих кустах крохотное сооружение, не понятно из чего сколоченный, собранный сарайчик, почти собачья конура, от ветхости и времени покрытый мхами и лишайниками и слившийся колоритом с окружающей его травой.

    В этой сюрреалистической округе не было слышно ни единого звука – абсолютная, какая – то неприглядная тишина. Ни хотя бы отдалённого птичьего пения или гомона, ни шороха насекомых, ни какого – либо дуновения ветерка. Идеальнейший зеркальный штиль на воде.  Всё вокруг находилось в глубоком летаргическом сне…

    От этой конурки плавно, едва заметным движением отделилась фигура человека. Человек шёл медленно, редко, с крайней какой – то осторожностью и тщательностью передвигая ноги, старательно рассматривая перед собой невидимую тропу, будто выбирал надёжную твёрдую почву, чтобы поставить ступню.

     Его сутулая, очевидно в прошлом довольно крепкая широкоплечая фигура была одета в пальто или плащ, от времени, казалось, покрытым таким же мхом и пылью, как и та конура, в которой он, судя по всему, обитал. На голове покоился такой же пыльный котелок, который он, похоже, никогда не снимал со своей головы и, возможно, совсем до него не дотрагивался. Следов прикосновения, обычных для любого живого человека, невозможно было обнаружить на его одеянии. Высокая трава не позволяла рассмотреть его ноги, был – ли он обут или шёл босой…

    Он двигался тихо, безшумно, глядя безстрастными, отсутствующими глазами,  спрятанными под слегка  отяжелевшими веками, куда - то сквозь землю. Его губы беззвучно и едва заметно шевелились – то – ли творя молитву, то – ли читая мантру, то – ли разговаривая с собой или с каким – то, ему одному ведомым, собеседником…

    Так, не торопясь и шевеля губами, он дошёл до края берега и так же медленно стал двигаться по дну, погружаясь всё глубже в воду. Войдя в неё по пояс, он, наконец – то, остановился, замер и, немного погодя, поднял голову. Приподнял веки и будто уцепился немигающим взглядом за какую – то невидимую точку вдали. И застыл, слился с этой невозмутимой равниной в оглушительной тишине…

    Простояв неподвижным столбом значительный отрезок времени, он так же медленно, еле заметно опустил голову, затем осторожно и с какой – то бережностью высвободил руку из кармана пальто. В руке он держал небольшой, похожий на указку, тоненький прутик. Занёс руку с прутиком над поверхностью воды, ненадолго замерев и о чём – то задумавшись, и очень тщательно, с нарочитой, трепетной нежностью и аккуратностью стал писать что – то кончиком своего прутика по глади воды, едва, едва её касаясь.

    Знаки, им начертанные на воде, складываясь в слова и строки, совершенно невероятным образом среди безупречного штиля стали неширокой лентой, неприметной рябью двигаться по зеркалу воды вперёд, туда, к горизонту или ещё дальше. К той самой точке, к которой был обращён несколько минут назад его напряжённый взгляд…

    «…я знаю, всегда знал – ты обязательно вернёшься. Я знал это и тогда, когда вернулся домой с собранными для тебя на поляне ягодами и цветами и не увидел тебя на пороге, где обычно ты сидела, тихо напевая любимую песенку. Знал и всё это время, прожив которую уже по счёту жизнь в одиночку, ежедневно выходя к воде с неизменным букетиком цветов и горсточкой свежих ягод тебе навстречу. Почему – то я знал, ты ушла по воде. И по ней, я знаю, ты обязательно вернёшься.

     В эти жизни мне удалось научиться терпению и безропотности. Я просто всегда ждал тебя и знал – ты непременно вернёшься. Откуда во мне это чувство абсолютного знания, объяснить не могу, но моя уверенность ни разу не была поколеблена сомнением – ты вернёшься.

   Я каждый день прихожу к воде с просьбой передать тебе мои письма. Всякий раз я пишу тебе только о том, что моя любовь не угасла, уверенность не ослабла – я дождусь тебя, знал – ты вернёшься…»

     Так он стоял по пояс в воде и всё выводил аккуратные строчки по её гладкой и податливой коже. Меж тем мир вокруг стал заметно меняться: приближались сумерки. Воздух, вода и трава стали так же неспешно впитывать в себя цветовые оттенки, окрашиваясь непередаваемым, едва уловимым и меняющимся колоритом, с угасанием невидимого светила становящегося всё более плотным и глубоким. Эта живописная переменчивая роскошь рождала крайне волнующие вибрации, словно дыхание огромного, теплого, добродушного существа…

   Человек в котелке, словно что – то вспомнив или почуяв, чуть вздрогнул и остановился. Всё так же с осторожностью и сосредоточенной медлительностью убрал руку с прутиком в карман, приподнял голову и снова в едва уловимом волнении стал вглядываться в безграничную даль. Там, вдали, так же ничего не изменилось, ничего не было видно. Но через мгновение появилось сначала робко, затем более ощутимо слегка тревожное чувство чего – то происходящего.

     Чем темнее становилось вокруг, тем заметнее вдали светилась крохотная точка. И она так же нескоро стала расти и двигаться навстречу. Почти  незаметным, скромным, неярким цветом мерцая  и меняя  без того с трудом различимые очертания, над поверхностью воды приближалась хрупкая на вид, полупрозрачная женская фигурка. Она светилась мягким, рассеянным, бирюзового оттенка светом, при этом отражаясь в воде, как в зеркале, тёплым, слегка желтоватым тоном…

    Двигалась она с присущей этому фантастическому миру осторожностью и неторопливостью. Невозможно было различить движение её ног или рук, подол её длинного до пят лёгкой ткани платья оставался сухим и не намокал от воды. Не дойдя до человека в котелке пары шагов, она остановилась и замерла ненадолго. Слегка повернув и склонив голову, она с лёгкой, нежной улыбкой посмотрела на него. Затем молча, развернулась и протянула свою руку с тонкими, красивыми пальцами в его сторону. Человек чуть пошевелился, сделал какое – то неопределённое движение рукой, будто подставляя свой локоть даме. И они пошли вместе, словно всегда гуляли так под руку тихими вечерами – она, скользя над водой, он, ступая по дну.

    Совершенно неожиданно и не заметно, не ясно, откуда взявшаяся, взошла луна. А они так же безмолвно и умиротворённо удалялись от берега. С каждым шагом он всё глубже погружался в воду, пока окончательно не скрылся под ней. Остался только, слегка покачиваясь на лёгких волнах, его пыльный, не тронутый человеческой рукой котелок. Совсем стемнело, и без того беззвучный мир окончательно застыл в своём неподвижном медитативном равновесии. Котелок, покачавшись на воде, накрыл собой отражение луны и, словно заняв своё личное, ему одному принадлежавшее место, вздохнул, успокоенный, и замер…

 

 

27 апреля 2015 г.

 

 

Медная отметина

                                                                       Маме и отцу…

   

Родители ждали мальчика, Антошку. Но на свет появилась девочка, Наташка. В память об этом сюрпризе отец с матерью стали звать её Натошка. Золотоволосая, с крупными голубоватыми в зелень и бирюзу живыми и озорными глазами Натошка росла смышлёной, задорной и вместе с тем кроткой и послушной девчушкой.

     Их небольшой домишко стоял на самом краю посёлка прямо на неширокой, мощёной булыжником, набережной у кромки небольшой, широко растекавшейся весной, реки.  Набережная была огорожена старой, литого чугуна, оградой с невысокими, такими же чугунными, столбиками с шарами-навершиями. За этой оградой на берегу реки и проводила своё богатое и долгое детское время Натошка день-деньской. Будучи изрядной фантазёркой и выдумщицей, она не особенно нуждалась в подружках или компании, всегда самозабвенно играла на берегу, перебирая камешки и ракушки, либо сидела на ограде и без конца что-то тараторила своей маленькой деревянной куколке, которую смастерил ей отец.

     Отца она совсем не знала. Его не было в доме. Видела она его всего дважды и странным образом запомнила эти невероятно короткие встречи.

     Первый раз, когда отец взял её только родившуюся, запелёнатую  на руки. И ей запомнился его очень тёплый, любящий взгляд. Второй раз они виделись, когда ей было годика четыре. Отец сидел на корточках возле крошечной печурки в доме и строгал ту самую куколку. Натошка выглядывала с опаской из-за занавески, отгораживающей комнату от кухни. Он подозвал её к себе, очень осторожно и бережно положил её крохотные, игрушечные ладошки на свою огромную, как лопата, ладонь и прикрыл их другой рукой. Она запомнила эти сильные, горячие, натруженные руки, с железными, как ей тогда показалось, мозолями.

     - Держи своего Куклёныша, Рыжий Хвостик! – и протянул ей только что отструганную игрушку. Так её с тех пор все и звали – Натошка – Рыжий Хвостик!        

     Больше она его никогда не видела. Он так и сгинул в молохе великих свершений. Мать никогда не говорила о нём – это была запретная и болезненная  тема.

    -  Натошка! За стол! - мать позвала её в открытое на кухне окошко. Оно как раз выходило на реку. Долго уговаривать её не приходилось. Перемахнув через ограду, она на бегу чуть было не наткнулась на незнакомца, идущего навстречу. Залетела птичкой-невеличкой на кухню и уселась на своё обычное место у окна. На столе дымилась её любимая каша с вишнёвым киселём, которую мать каждый день для неё готовила.

      Посмотрев в окно, она снова увидела того самого незнакомца, с которым чуть было не столкнулась минуту назад. Он стоял у ограды, не шевелясь, рука покоилась на шаре столбика. На нём был не новый, слегка выцветший и изрядно помятый плащ и такая же скомканная шляпа средних размеров на голове. Он стоял неподвижно, словно не дыша, и смотрел куда-то далеко, на другой берег или на воду…

     - Кто это, мам?

     - Где? – мать, машинально вытерев руки о фартук, выглянула в окно – Там никого нет.

     - Ну, вон, стоит у ограды.

     - Не выдумывай. Кушай, остынет. Там нет никого.

    Она не видела или не хотела никого видеть.

    Перекусив, Натошка снова  побежала играть на улицу. Незнакомца в мятой шляпе уже не было. Прежде чем перепрыгнуть через ограду, она подошла к столбику, у которого стоял незнакомец. На шаре столбика Натошка заметила светлое, будто нарочно расчищенное, круглое пятнышко размером чуть больше старого пятака. Оно отливало красноватым, медным оттенком, небывалым для чёрного чугунного столба.

     Так было всегда – Натошка ела свою любимую кашу с киселём и смотрела на непроницаемую спину незнакомца. Мать о нём она больше никогда не спрашивала. Иногда ей самой казалось, что таинственный незнакомец – её выдумка. Она и не говорила о нём ни с кем. Пока однажды о незнакомце не упомянул Натошкин дружок, вихрастый мальчишка, с которым они иногда на пару возились среди ракушек и речных камней у воды.

      Мальчишка тоже иногда его видел. И как-то он предложил ей выследить его и узнать его тайну. Натошка, всегда готовая к безобидным приключениям, в этот раз почему-то не решилась принять участия, словно её кто-то сдерживал и не пускал.

     - Ну, и ладно. Подумаешь. Я  и сам всё узнаю.

     Они снова встретились с ним где-то дней через десять, и Натошка заметила в своём дружке какую-то перемену. Мальчишка был вроде напуган чем-то. После настойчивых расспросов и приставаний он, озираясь по сторонам, решился: - Только, чур, между нами, никому ни слова!

    - Я решил проследить за ним. Сначала долго смотрел за ним с берега, пока он стоял. А когда он развернулся, я стал красться за ним. Следил, прятался, как индейцы, чтобы он не заметил меня. Он не оглядывался, свернул на улицу. Знаешь, на ту, где проходник, по которой мы с тобой на базар пробираемся. Я свернул за ним, а его уже нет. Я стоял  и думал, куда он мог деться… И тут…

     - Что, что?

      Мальчишка как-то вздрогнул. Снова заозирался по сторонам.

     - Он сзади подошёл и положил мне на плечо свою здоровенную, как лопата, тяжеленную  руку. Я  так  напугался, чуть не закричал.  А он мне тихо так говорит:

« Никогда больше не ходи за мной…» И ты знаешь, у него рука железная. Понимаешь, ЖЕ-ЛЕЗ-НА-Я!

     Дружок снова как-то вздрогнул, что-то промямлил и убежал. А Натошка, взволнованная рассказом, побрела домой, крепко прижимая к себе своего Куклёныша.

***

    Натошка выросла и превратилась из угловатой девчушки с непослушными золотыми волосами в красивую, привлекательную девушку. От той девчушки остались только задорные веснушки на носу и щеках да весёлый рыжий хвостик. Окончив школу, она вылетела из своего маленького домика навстречу динамике и ритмам больших городов. Обычное дело…

     В каждый свой приезд замечала с грустью, что мать стала как-то затихать и усыхать, словно кленовый листочек по осени. В один из таких осенних дней Натошка возвращалась домой, когда заметила перед собой весело мелькавшую своими крылышками бабочку. Это была любимая их с матерью бабочка Павлиний Глаз. Бабочка садилась на землю перед Натошкой и шевелила своими павлиньими глазками. Как только Натошка приближалась, бабочка поднималась и снова садилась в десяти шагах дальше. Было по-детски весело и радостно, Натошка увлеклась этой игрой и не заметила, что бабочка ведёт её не той дорогой. За поворотом неожиданно для себя она увидела, что улица ведёт к вокзалу. Развернувшись, она снова увидела ту же самую сидящую бабочку. На этот раз бабочка привела ей прямо к дому и села на почтовый ящик, шевеля крылышками.  С волнением Натошка открыла ящик, достала конверт письма. Писала соседка – мать больна, совсем плоха, хочет тебя видеть.  Наскоро собравшись, Натошка в тот же день поехала.

     Ещё подходя к своему домику, она обратила внимание на изменившийся облик её посёлка, на ветхость и неухоженность вокруг, которая раньше не бросалась в глаза. «Разве места, где жил, тоже стареют, как и люди?» - подумалось ей не без сожаления. Их крохотный домик тоже как-то поприсел, ссутулился, подслеповато посматривая единственным, тем самым, кухонным глазом-окошком на улицу и реку.

      Мать лежала на старой кровати с железными спинками. Заметно исхудавшая и будто высохшая, уставшая от непосильной ноши женщина средних неопределённых лет.

     Заметив присевшую на край кровати Натошку, глаза матери ненадолго вспыхнули тем привычным для дочери любящим, солнечным огоньком. Она попыталась улыбнуться и с трудом протянула свою руку. Натошка взяла ладонь матери в свою руку и накрыла её другой, точно так же, как когда-то отец держал её ладошки. Так они, молча, и сидели вдвоём, держась за руки, пока умиротворённая мать не забылась сном. Осторожно высвободив руки и прикрыв мать одеялом, Натошка вышла на цыпочках в кухню, чтобы выпить чаю да поразмыслить…

     По давней привычке села на своё место у окошка, машинально взглянула в окошко в сторону реки. Всё вокруг стало другим. Река слегка изменила своё русло и заметно подразмыла берег своим изгибом как раз перед их домиком, дотянувшись до самой брусчатки. Чугунной ограды уже не было – она сначала накренилась, изогнулась, а затем и вовсе упала. Чугунные железки частями раскололись и скрылись под водой, а немногие уцелевшие детали, скорее всего, были растащены хозяйственными жителями. От всей ограды остался стоять всего лишь один единственный, покосившийся столбик, наполовину своего роста погружённый в реку в  паре шагов от берега. Тот самый, с медной отметиной…

     Стояла поздняя осень, когда листва уже спала с деревьев, и природа, будто вздохнув глубоко, замерла в ожидании снега. Плотные серые облака опускались всё ниже. Всё чаще подмораживало по ночам, лужи и кромка воды в реке уже одевались тонкими льдинками.

      Натошка видела, матери становилось с каждым днём всё хуже. Мужественно перенося боль, она не стонала, не жаловалась, ни о чём не просила. Всякий раз, в безнадёжной попытке стараясь обмануть эту боль, меняла позу. А когда Натошка помогала ей повернуться на другой бок, неизменно повторяла с благодарностью в любящих глазах:

 - Как хорошо, хорошо…

      В один из таких серых, прохладных и неуютных дней мать, словно сжалившись над измучавшейся дочерью, заснула, и Натошка решила немного подышать свежим воздухом и вышла из дома. Ещё издали, глядя на покосившийся, осиротевший столбик, торчащий в оледеневшей реке, почувствовала какое-то приглашение, зов. Какая-то сила словно толкала её в ту сторону. Долго не решаясь ступить на неокрепший лёд, начала осторожно передвигаться мелкими шажками.

     Подошла и тихонько присела к столбику. Стала рассматривать шарик столба, его медную, не тускнеющую отметину. Приглядевшись внимательно, Натошка вдруг увидела какое-то едва заметное движение в этом пятнышке. Словно какие-то неведомые светлячки перемещались под кожей медного пятна по своему, им одним известному, маршруту. Натошка протянула руку и дотронулась до шарика. На поверхности холодного чугунного столбика светилось медным оттенком невероятное пятнышко, размером со старый пятак  и излучало тепло. Тепло живого существа. От неожиданности Натошка отдёрнула руку, словно обожглась, и встала, встряхнула головой. «Неисправимая фантазёрка» - вслух слегка поругала себя. И пошла обратно, так же осторожно ступая по неокрепшему, слегка потрескивавшему и будто собачка рычавшему, льду.

      Быстро сбросив с плеч пальтишко, сразу пошла проведать мать, зашла в комнату и замерла, как вкопанная…

     По комнате, ставшей вдруг как-то непривычно большой и просторной, разливался тёплый, словно освещённый солнцем свет. Натошку обволакивали родные, до слёз знакомые с детства запахи. Порядок и почти стерильная чистота. На стене тихонечко тикали ходики, лукаво и озорно играя кошачьими глазками на циферблате. Безупречно застелённая кровать с парой подушек под ажурными салфетками, связанными когда-то давно матерью, стояла на своём месте. Матери нигде не было…

     Простояв ничего непонимающим истуканом какое-то время, Натошка обратила внимание на комод у стены. Он был тоже застелен кружевной салфеткой. На салфетке стояли две небольшие рамочки с фотографиями. Над ними на стене висела ещё одна, чуть больше размером. Натошка осторожно подошла поближе, чтобы рассмотреть фотографии. Она никогда их раньше не видела. На одном снимке стояла очень красивая, стройная, молодая девушка, в белой шёлковой кофточке и тёмной юбке чуть ниже колен. На ногах аккуратненькие туфельки, стильные по тем временам и на невысоком каблучке. Девушка добродушно и широко улыбалась открытой солнечной улыбкой.

    – Мама. Какая красивая! – восторженно прошептала Натошка.

     На другом снимке стоял молодой, широкоплечий и коренастый мужчина. В пиджаке и более светлых тонов  широких брюках с манжетами. На голове шляпа с неширокими полями. Такая же, как на том незнакомце, только новая, ровная и чистая. Крупная, богатырская, словно железная, кисть его играючи придерживала двумя пальцами крохотный чемоданчик. Мужчина смущённо улыбался.  «Отец?» - не решалась произнести Натошка. Фотографии стояли в полуразвороте так, будто смотрели друг на друга. Они были сняты в одном и том же фотоателье, где фоном служил расписной холст с пейзажем, точь-в-точь тем же, который Натошка помнила с детства – вид из её кухонного окошка – брусчатая набережная, чугунная ограда, река за ней и противоположный берег в дымке.

     Над комодом висела третья фотография. Под овальным паспарту, на стуле с кожаным сиденьем и спинкой стояла девочка лет пяти в нарядном шёлковом платье с пышной юбкой, с белым бантиком в непослушных волосах, за которым пытался спрятаться знакомый хвостик. Руками девочка прижимала к себе небольшую деревянную куклу ручной работы. «Куклёныш…» - кольнуло Натошку.

      В уголок рамки фотографии была втиснута сложенная вдвое картонка открытки. Натошка высвободила её и развернула…  Это была её открытка, которую она сделала ещё в школе из упаковки от конфет.  На ней был оттиснут рельефом маленький букетик цветов, которые Натошка раскрасила акварельными красками, подклеила вторую половинку обложки и написала поздравление маме ко дню рождения.

     Из глаз потекли слёзы. Не соображая, что и где происходит, Натошка вышла в кухню, села за стол на своё привычное место, обронила на руки разом отяжелевшую голову и дала волю слезам… Окончательно обезсилев от слёз и невероятных событий, она, так же сидя за столом и лёжа на скрещенных руках, заснула.

     Очнулась уже в сумерках. Взглянула механически в окно на реку – столбик исчез… Встала, вошла в комнату – ничего не изменилось. Вернулась, снова присела за стол. И не сразу заметила на столе прислонившуюся к кружке с остывшим чаем полусидящую и слегка накренившуюся на бок свою деревянную игрушку – Куклёныша. На потемневшей от времени, отполированной Натошкиными ладошками  деревянной кукле, на голове, чуть сбоку, будто на щеке, еле заметно мерцало маленькое, светлое, с лёгким медным отливом пятнышко. Словно какие-то бледные невидимые светлячки передвигались осторожно и неторопливо под кожей щеки Куклёныша и рисовали им одним известный замысловатый рисунок…

   5 мая 2015 г.

 

 

Я тебя люблю

     Лето выдалось неровное и хлопотное – приступы жары сменялись с налётом урагана резким похолоданием. В одну из светлых июньских ночей, уже под утро, на пульт дежурной части по чрезвычайным ситуациям поступил сигнал о возгорании дома. Через минуту просыпающийся город разрывали сирены противопожарных машин. Горел старый деревянный домишко, чудом уцелевший на высоком берегу реки, сразу за мостом, в окружении наступающих на него многоэтажек. В доме, скорее всего, давно никто не жил, судя по заросшему бурьяном участку земли, повалившемуся сгнившему  забору да двух поваленных ураганами берёз, упавших рядом с домом, до которых, как и до самого дома, не доходили хозяйственные руки. Домик сиротливо чернел чуть в стороне, доступный всем ветрам и дождям.

    Ветер и сейчас резко трепал, осерчась, деревья и кусты, растущие вокруг. В такую погоду огонь очень легко мог перекинуться на соседние дома – опасность была велика.

    Бригаду встретил встревоженный таксист, он-то и позвонил в дежурную часть.

    - Тут всё как-то странно происходит!

    - А в чём дело?

    - Ну, сами посмотрите. Ветер довольно сильный, дует вдоль реки. А горит только один угол, и пламя столбом…

     Офицер внимательно посмотрел на горящий дом. Действительно, странно. Пламя, не сильное, не слабое, поднималось от угла дома вертикально, не реагируя на порывы ветра, словно горело  где-то в другом параллельном мире. Совершенно без дыма и гари. И…почти без звука. Стоял лишь лёгкий гул, как в печи с хорошей тягой.

     Команда взялась за работу и, не прошло десяти минут, как всё было закончено. Работу продолжили несколько человек следователей. Осторожно вошли в уцелевшую, как им сначала показалось, половину дома и были порядочно удивлены. Следов огня, обгорелых стен, мебели, углей и головешек не было и в помине! Весь дом и небольшое количество предметов мебели покрывал  порядочный слой нетронутой пыли, никаких следов человека, животных или насекомых не было.

     Дом, много лет стоявший без хозяина и явно не жилой, за всё время покинутости и одиночества обходили стороной бродяги, никто не пытался выбросить за  поваленный забор мусор, обычное в таких случаях дело.  Словно в доме присутствовал и ревниво охранял эти запылённые комнаты и предметы кто-то незримый – толи сам хозяин, толи хороший добросовестный домовой. В таком необъяснимом, нереальном пространстве становилось неуютно и тревожно. Бригада неуверенно топталась в комнате, силясь сообразить, как же составить рапорт: очаг возгорания ликвидирован, а самого пожара вроде, как и не было вовсе…

   Один из них подошёл к покосившемуся шкафу в маленькой комнатке. Шкаф был старый и почти складывался в одну сторону. За осевшим его углом выглядывала какая-то толи дверь, толи ниша. Осторожно отодвинув пустой шкаф в сторону, парень ошалело застыл перед открывшейся перед ним картиной…

    Шкаф прикрывал своим старым рассохнувшимся телом небольшую нишу в стене. В этой нише сидел, поджав под себя одну ногу человек. Вернее, сидела одежда человека. Самого человеческого тела не было совсем, словно сидел какой-то невидимка. Судя по всему, сидел очень давно – мятый пиджак, рубашка под ним и брюки были покрыты таким же слоем пыли, как и все вещи в доме. На колене сидящего лежал тщательно упакованный пакет. Под коленку закатился и спрятался, затаившись, огрызок карандаша.

    Кое-как придя в себя, парень потянулся было рукой к пакету, но тут же получил увесистую пощёчину. Отдёрнув руку и озираясь по сторонам в поиске виновника удара, снова в недоумении уставился на нишу. «Померещилось» - внушил он себе и снова решил взять пакет. Только протянул руку, как её обожгла резкая боль от сильного удара хлыстом. Парень вскрикнул от боли, схватился за руку, задрал рукав. Вдоль руки от кисти до локтя багровел алый рубец. Ближе к локтю кожа треснула, сочилась кровь. Возмущённо поднял голову  в сторону ниши и получил второй удар в лоб, отлетел назад и упал, больно ударившись затылком о притолоку двери…

    На шум сбежались остальные. Кое-как безсвязно парень рассказал о своём приключении, боязливо кивнув в сторону ниши. Пошутив сначала над своим незадачливым товарищем, решили сами проверить, и были остановлены неведомой силой. Ударов на этот раз не было, но все попытки приблизиться к нише заканчивались ничем, словно люди натыкались на невидимую стеклянную стену.

    Пока бригада пыталась что-то понять и сообразить, третью маленькую комнатку, служившую, скорее всего спальней, рассматривала молодая девушка, следователь-практикант. Обратила внимание на то, что в доме, очевидно, жил одинокий мужчина. Слишком характерным был скудный, минимально обставленный интерьер жилища и этой комнатки особенно. Кроме старой железной кровати, венского стула и небольшого комодика в комнате ничего не было. Ни ковриков, ни занавесок, ни полочек, зеркал, вазочек, книг, шкатулок и коробочек, обычно живущих в любом доме. Глазу не за что было зацепиться. Лишь на комоде лежала запылённая небольшая пачка писчей бумаги и парочка безупречно отточенных карандашей.

    Уже выходя из комнаты, девушка заметила торчавшую углом из-за комода не то картину, не то рамку с фотографией. Осторожно достала её, сдула пыль с треснувшего стекла. За стеклом была размещена несколько непривычная фотография, словно вырезанная из журнала картинка. На снимке улыбалась невероятно светлой и тёплой улыбкой красивая девушка. В некотором смущении, она, слегка отвернувшись от света, подпирала рукой голову. Русые, густые волосы недлинной причёски почти полностью скрывали её ладонь. Не характерная для этой местности вся её внешность, полуопущенные веки глаз, ровный, с лёгкой горбинкой нос и совершенно искренняя, лучистая, мягкая улыбка её неполных, тонких губ выдавали в ней будто бы пришелицу из каких-то других неведомых миров. Сама фотография или от времени стала фактурной, или была так сработана, что носила в себе временнОе наслоение, что придавало снимку особенно волнующее впечатление, какой-то отпечаток если не вечности, то значимости происходящего либо прошедшего. На обратной стороне, на картонке была какая-то надпись. Но, выцветшую от времени, её прочесть не удалось.

    Бригада продолжала обсуждать возможные гипотезы и варианты принятия хотя бы какого-то конкретного и связного решения. Слушавшую этот сумбурный разговор студентку-практикантку неожиданно осенила одна мысль, и она попросила слова.

    - А-а… можно мне попробовать?

    - Ну, валяй, дерзай. Только каску и бронежилет одень – хохотнули парни.

    Девушка вернулась в комнату, взяла фотографию, развернула её лицом к нише, чуть выставив руки вперёд, и стала осторожно приближаться к сидящей фигуре. Не дойдя до ниши на расстояние вытянутой руки, она остановилась. Почувствовала тепло, окутавшее её напряжённые руки. Взгляд её упал на картонку, вставленную в рамку  с обратной стороны. На ней стала проступать надпись. Она словно неоновым светом стала слегка мерцать. Теперь надпись можно было прочитать:  Я тебя люблю!

     Девушка заворожено стояла перед нишей, не шевелясь, держала рамку с признанием. Потом она перевела взгляд на нишу. Фигура стала исчезать, растворяться, если так можно говорить о том, чего не было. Одежда стала медленно оседать, словно надутый матрац выпускал из себя воздух. Когда пиджак с рубашкой и брюки осели совсем и легли на пол, светящаяся надпись стала меркнуть, остывать, и буквы пеплом, будто с палочек-ароматниц, стали осыпаться с картонки на пол.       

    Через минуту всё исчезло. И тепло и напряжение в руках. Девушка опустила руки и взглянула на рамку. Она держала рамку с треснувшим стеклом и вставленной за него серой картонкой. Никакой фотографии не было. Она отнесла рамку в спальню и положила её на комод поверх стопки бумаги. Затем вернулась, подошла к нише и осторожно взяла пакет, всё так же лежавший поверх одежды. Вышла из дома и пошла к реке. Не торопясь, вскрыла пакет. В нём были несколько сложенных, исписанных мелким карандашным почерком листов бумаги. В безконечных исправлениях, уточнениях, переделках легко угадывались стихотворные строчки. Стихи о любви. О любви к той, чья очаровательная улыбка поддерживала всё это время совершенно необычную жизнь измученного уединением в пустом доме чудака, о любви и нежности к далёкой русоволосой пришелице…

     Стала читать эти запутанные строчки. Словно повинуясь чьей-то воле и желанию, каждый прочитанный листок опускала на воду. Так они выстраивались нестройной цепочкой, покачиваясь на лёгких волнах, отплывали от берега и по одному, попрощавшись с этим миром, неторопливо скрывались под водой. Положила последний листок на воду и поднялась. По щекам её скатились две тёплые слезинки…

 

23 июня 2015 г.

 

 

…и объяли меня воды до души моея

 

    Нескончаемым шёпотом дождь шумел уже четвёртые сутки подряд без какой-либо передышки. Начавший капать едва заметными каплями до удивления безоблачным, тёплым вечером к исходу следующего дня он уже стоял за окном нерушимой, непроницаемой стеной, усиливаясь с каждым часом, пока не вошёл в свой, ему одному ведомый, ритм. Всё такой же мелкий, но до предела плотный он, громко шурша, не стучал, как обычно, по крыше, а будто гладил её проржавевшее тело огромной шершавой рукой.   Было полное ощущение того, что вода не падает сверху на землю, а движется этой мощной вертикалью сплошным потоком через наш мир, влекомая неведомой силой куда-то дальше в недосягаемые разумом широты и миры.                                                    

     От монотонно-однообразного бормотания дождя рот до судороги раздирала зевота. Не в силах более бороться с навязанными  дождём и невольно навалившимися тоской и унынием я плюхнулся, наспех сбросив с себя одежды, на кровать в тайной надежде, что дождь своей шепотливой мелодией убаюкает меня. Прокувыркавшись на истерзанной подушке пару часов, кое-как заснул. Когда переворачивался во сне с боку на бок, на мгновение просыпался и тщетно пытался по освещению комнаты отгадать время суток. Лишь отдалённым, слабым сознанием отметил для себя, что освещение приняло непривычный оттенок. Комната окрасилась в необыкновенно красивый изумрудно-бирюзовый, плотных тонов,  цвет. От этого сложного цвета и плотного тона моё скудное жилище визуально расширилось, увеличило объём и обрело неведомую доселе глубину. Стены и углы словно растворялись в плотно-изумрудном лессированном пространстве.

     Провалившись, как обычно под утро, в глубочайший сон с незапоминающимся сюжетом, и с сожалением расставаясь со сладостью сна,  с трудом стал пробуждаться. Кое-как придя в себя, потянулся всем телом до хруста в суставах. В комнате, хоть и посветлевшей слегка, стоял тот же изумрудно-бирюзовый, приятный глазу полумрак. Было тихо, лишь откуда-то издали. Приглушённо доносились непонятные звуки и щелчки да переливчатое уханье, словно вздохи эха. По потолку и стенам попеременно и неспешно проплывали тени и блики. Всё происходящее и окружающее меня дышало ровным, неторопливым, умиротворённым ритмом.

    Вставалось с постели также медленно, плавно, беззвучно. Обратил с удивлением внимание на ощущение лёгкости, будто потерявши вес, своего тела. Также неспешно, словно в замедленной киноленте, передвигался по комнате. Махнув про себя рукой на то, что никак не очнусь ото сна, вышел из дому. Входная дверь почему-то была открыта настежь всю ночь. Сойдя с крыльца, присел на последнюю ступеньку и огляделся.

      На первый взгляд двор не изменился – всё было на своих местах. Но состояние атмосферы, окружающее было другим, никогда ранее не видимым. В красивом замедленном ритме, почти в полной тишине, слегка раскачивались ветки деревьев, кустиков, цветов, трава, опавшие листочки двигались в каком-то вальсе, повинуясь чьей-то невидимой дирижёрской палочке. Лёгкий фоновый звук, будто атмосферное дыхание с диска Брайана Ино изредка нарушали мягкие отдалённые щелчки и вздохи неведомых существ. К моему удивлению, в смутной тревоге и волнении, не было слышно привычного щебетания птиц и трескотни насекомых.

    Стоял уже день, окрашенный нежнейшим изумрудным оттенком. Я сидел на пороге и наслаждался этим тихим бирюзовым умиротворением, столь долго, как оказалось, ожидаемом и желанным. Слева из-за высокой яблони показалась довольно крупная тень. Я поднял голову – из-за дерева надо мной проплывал, красиво взмахивая своими огромными крыльями, изящно извиваясь длинным тонким хвостом и смешно перебирая короткими, маленькими ножками, королевский скат. За ним следом так же неторопливо и не менее изящно проследовала стайка мелких рыбёшек. Ещё выше, где-то в необозримой, неопределённой высоте изумруд атмосферы растворялся почти до полной прозрачности и дробился завораживающими, мерцающими и вспыхивающими золотыми бликами. Не в силах оторваться от этого волшебного зрелища, я встал. Возникшие было несколько минут назад волнение и тревога исчезли. Грудь наполняла идущая от сердца теплота и радость какой-то предстоящей, желанной встречи. Я невольно потянулся всем телом в ту, золотом мерцающую, высоту. Совершенно невесомое моё тело легко отделилось от порога и стало подниматься вверх.

    Через какое-то время я оглянулся назад, словно меня кто-то окликнул, и посмотрел вниз. Прямо подо мной стоял дом под слегка проржавевшей кровлей. На крыльце, на нижней ступеньке сидел я, упершись локтями в колени, подперев ладонями подбородок, и смотрел вверх. Пальцы рук слегка теребили седую бородёнку. Седые же нестриженые космы распустились одуванчиковым шаром, медленно и плавно покачивались в том же темпе неслышного вальса, что и окружающие дом ветки кустов, цветы, травинки и опавшие листочки деревьев. Вокруг головы, на плечах и за спиной грациозно дышали своими прозрачными тельцами медузы разных размеров и едва различимых цветовых оттенков. Мелкие рыбёшки сновали в разметавшихся волосах, заплывали за пазуху и в рукава рубашки, снова возвращались, плавниками и хвостами щекотали локти и ступни ног.

    Мысленно попрощавшись с остающимся на изумрудном дне домом, я продолжал подниматься далее вверх к загадочному мерцанию золотых бликов над головой. Сердце, душу, всё моё существо наполняли никогда ранее не испытанные за всю жизнь покой и детский восторг. Я закрыл глаза и повернулся лицом навстречу прозрачному изумрудному свету и ласкающим мягкой, нежной прохладой золотым, солнечным бликам…

 

 

2 июля 2015 г.

Александр АХАНОВ. Рассказы

Просмотров 22
Рейтинг автора 68.612 ?
Оценка 87
Оценили 1
Комментарии
Чтобы комментировать, нужно войти.
v3.02